Князь Данила-Говорила

Жила-была старушка-княгиня; у нее росли сын да дочь – такие дородные, такие хорошие. Не по нутру они были злой ведьме:
– Как бы их извести да до худа довести? – думала она и придумала; скинулась такой лисой, пришла к их матери и говорит:
– Кумушка-голубушка! Вот тебе перстенек, надень его на пальчик твоему сынку, с ним будет он и богат и тороват, только бы не снимал и женился на той девице, которой мое колечко будет по ручке!
Старушка поверила, обрадовалась и, умирая, наказала сыну взять за себя жену, которой перстень годится.
Время идет, а сынок растет. Вырос и стал искать невесту; понравится одна, приглянется другая, а колечко померяют – или мало, или велико; ни той, ни другой не годится. Ездил-ездил и по селам и по городам, всех красных девушек перебрал, а суженой себе не сыскал; приехал домой и задумался.
– О чем ты, братец, кручинишься? – спрашивает его сестра.
Открыл он ей свое бездолье, рассказал свое горе.
– Что ж это за мудреный перстенек? – говорит сестра. – Дай я померяю.
Вздела на пальчик – колечко обвилось, засияло, пришлось по руке, как для ней нарочно вылито.
– Ах, сестра, ты моя суженая, ты мне будешь жена!
– Что ты, брат! Вспомни бога, вспомни грех, женятся ль на сестрах?
Но брат не слушал, плясал от радости и велел сбираться к венцу. Залилась она горькими слезами, вышла из светлицы, села на пороге и река-рекой льется!
Идут мимо старушки прохожие; зазвала их накормить-напоить. Спрашивают они: что ей за печаль, что за горе? Нечего было таить; рассказала им все.
– Ну, не плачь же ты, не горюй, а послушайся нас: сделай четыре куколки, рассади по четырем углам; станет брат звать под венец – иди, станет звать в светлицу – не торопись. Надейся на бога, прощай.
Старушки ушли. Брат с сестрой обвенчался, пошел в светлицу и говорит:
– Сестра Катерина, иди на перины!
Она отвечает:
– Сейчас, братец, сережки сниму.
А куколки в четырех углах закуковали:

Куку, князь Данила!
Куку, Говорила!
Куку, сестру свою,
Куку, за себя берет.
Куку, расступись, земля,
Куку, провались, сестра!

Земля стала расступаться, сестра проваливаться. Брат кричит:
– Сестра Катерина, иди на перины!
– Сейчас, братец, поясок развяжу.
Куколки кукуют:

Куку, князь Данила!
Куку, Говорила!
Куку, сестру свою,
Куку, за себя берет.
Куку, расступись, земля.
Куку, провались, сестра!

Уже остается одна голова видна. Брат опять зовет:
– Сестра Катерина, иди на перины!
– Сейчас, братец, башмачки сниму.
Куколки кукуют, и скрылась она под землей.
Брат зовет еще, зовет громче – нету! Рассердился, прибежал, хлопнул в двери – двери слетели, глянул на все стороны – сестры как не бывало; а в углах сидят одни куклы да знай себе кукуют:
– Расступись, земля, провались, сестра!
Схватил он топор, порубил им головы и побросал в печь. А сестра шла-шла под землею, видит: стоит избушка на курьих ножках, стоит-перевертывается.
– Избушка, избушка! Стань ты по-старому, к лесу задом, ко мне передом.
Избушка стала, двери отворились. В избушке сидит девица красная, вышивает ширинку серебром и золотом. Встрела гостью ласково, вздохнула и говорит:
– Душечка, сеструшечка! Рада я тебе сердечно и привечу тебя и приголублю, пока матери нет; а прилетит, тогда беда и тебе и мне; она у меня ведьма!
Испугалась гостья таких речей, а деваться некуда, села с хозяйкой за ширинку; шьют да разговаривают. Долго ли, коротко ли, хозяйка знала время, знала, когда мать прилетит, обратила гостью в иголочку, заложила в веничек, поставила в уголок. Только она ее прибрала, ведьма шасть в двери:
– Дочь моя хорошая, дочь моя пригожая! Русь-кость пахнет!
– Матушка-сударыня! Шли прохожие да зашли водицы напиться.
– Что ж ты их не оставила?
– Стары, родимая, не по твоим зубам.
– Вперед гляди – на двор всех зазывай, со двора никого не пускай; а я, поднявши лытки, пойду опять на раздобытки.
Ушла; девушки сели за ширинку, шили, говорили и посмеивались. Прилетела ведьма; нюх-нюх по избе:
– Дочь моя хорошая, дочь моя пригожая! Русь-кость пахнет!
– Вот только заходили старички руки погреть; оставляла, не остались. Ведьма была голодна, пожурила дочь и опять улетела. Гостья отсиделась в веничке. Скорее принялись дошивать ширинку; и шьют, и поспешают, и сговариваются: как бы уйти от беды; убежать от лихой ведьмы? Не успели переглянуться, перешепнуться, а она к ним в двери, легка на помине, запопала врасплох:
– Дочь моя хорошая, дочь моя пригожая! Русь-кость пахнет!
– А вот, матушка, красная девица тебя дожидает.
Красная девица глянула на старуху и обмерла! Перед ней стояла баба-яга костяная нога, нос в потолок врос.
– Дочь моя хорошая, дочь моя пригожая! Топи печь жарко-жарко!
Наносили дров и дубовых и кленовых, разложили огонь, пламя из печи бьет.
Ведьма взяла лопату широкую, стала гостью потчевать:
– Садись-ка, красавица, на лопату.
Красавица села. Ведьма двинула ее в устье, а она одну ногу кладет в печь, а другую на печь.
– Что ты, девушка, не умеешь сидеть; сядь хорошенько!
Поправилась, села хорошенько; ведьма ее в устье, а она одну ногу в печь, а другую под печь. Озлилась ведьма, выхватила ее назад.
– Шалишь, шалишь, молодушка! Сиди смирно, вот так; гляди на меня!
Шлеп сама на лопату, вытянула ножки; а девицы поскорей ее в печь посадили, заслонками закрыли, колодами завалили, замазали и засмолили, а сами пустились бежать, взяли с собою шитую ширинку, щетку и гребенку.
Бежали-бежали, глядь назад, а злодейка выдралась, увидала их и посвистывает:
– Гай, гай, гай, вы там-то!
Что делать? Бросили щетку – вырос тростник густой-густой: уж не проползет. Ведьма распустила когти, прощипала дорожку, нагоняет близко… Куда деваться? Бросили гребенку – выросла дуброва темная-темная: муха не пролетит. Ведьма наострила зубы, стала работать; что ни хватит, то дерево с корнем вон! Пошвыривает на все стороны, расчистила дорожку и нагоняет опять… вот близко! Бежали-бежали, а бежать некуда, выбились из сил! Бросили ширинку златошвейную – разлилось море широкое, глубокое, огненное; поднялась ведьма высоко, хотела перелететь, пала в огонь и сгорела.
Остались две девицы, бесприютные голубицы; надо идти, а куда? – не знают. Сели отдохнуть. Вот подошел к ним человек, спрашивает: кто они? и доложил барину, что в его владеньях сидят не две пташки залетные, а две красавицы намалеванные – одна в одну родством и дородством, бровь в бровь, глаз в глаз; одна из них должна быть ваша сестрица, а которая – угадать нельзя. Пошел барин поглядеть, зазвал их к себе. Видит – сестра его здесь, слуга не соврал, но которая – ему не узнать; она сердита – не скажется; что делать?
– А вот что, сударь! Налью я бараний пузырь крови, положите его себе под мышку, разговаривайте с гостьми, а я подойду и хвачу вас ножом в бок; кровь польется, сестра объявится!
– Хорошо!
Вздумали – сделали: слуга хватил барина в бок, кровь брызнула, брат упал, сестра кинулась обнимать его, и плачет, и причитывает:
– Милый мой, ненаглядный мой!
А брат вскочил ни горелый, ни болелый, обнял сестру и отдал ее за хорошего человека, а сам женился на ее подруге, которой и перстенек пришелся по ручке, и зажили все припеваючи.

Добавить комментарий

Ваш адрес электронной почты не будет опубликован.

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.