Добрыня Никитич в отъезде

Как стоят во стольном городе во Киеве
Княженецкие палаты белокаменны.
Не от ветричка палаты зашаталися,
Не от вихоря палаты отворялися –
Заходил туда Добрынюшка Никитич млад,
С ним товарищи – князья да бояре,
Русские могучие богатыри,
В пол-сыта ли все тут наедалися,
В пол-пьяна ли все тут напивалися,
Во хмелю все порасхвастались.

Умный хвастает отцом да матерью,
Неразумный – золотой казной,
А Добрыня – молодой женой.
Как над тем все усмехнулися,
Друг на друга оглянулися,
Меж собой разговоры вели:
– Чем-то молодой Добрыня хвастает!

Не ясён сокол с тепла гнезда солётывал,
Не белой кречёт с тепла гнезда сопорхивал –
Возстает сам батюшка Владимир князь
С своего большого места княженецкаго:
– Ай же вы, мои князья да бояре,
Русские могучие богатыри!
Все вы, добры молодцы, расхвастались;
Мне-то, князю вашему, чем будет хвастати?
Как уж далече-далече во чистом поле,
Как летает там Невежа черным вороном,
Пишет мне Невежа со угрозою,
Кличет-выкликает поединщика,
Супротив себя да супротивщика.
Уж кого бы мне послать с Невежей ратиться,
Очищать дороги прямоезжие,
Постоять на крепких на заставушках
За меня, за князя за Владимира,
За мою княгиню за Апраксию,
За сирот, за вдов да за безсчастных жен?

Все богатыри за столиком утихнули,
Приутихнули да приумолкнули,
Друг за друга затулялися:
Большие тулятся за средних,
Средние хоронятся за меньших,
А от меньших-то и ответу нет.

Как встает из-за стола с-за заднего
Первый богатырь да стольно-киевский,
Старый Илья Муромец Иванович,
Говорит да таковы слова:
– Гой еси ты, солнышко Владимир князь!
Сам-то я недавно из дороженьки,
На заставе простоял двенадцать лет,
Никогда Невежа не казал мне глаз.
Не видал я и собачки во чистом поле,
Увидал бы – подстрелил бы из туга лука.
А теперь пошли-ка ты с Невежей ратиться,
Очищать дороги прямоезжие,
Постоять на крепких на заставушках
Молода Добрынюшку Никитича:
Будет он защитой славну Киеву,
Обороной будет нашей крепости.

И накинули ту служебку-работушку
На того Добрынюшку Никитича.
Выпивал Добрыня чару зелена вина,
Скоротал почестен пир, пошел с пиру домой,
Невесел пришел домой, нерадостен.

Как не белая березка к земле клонится,
Не зелёные листочки разстилаются –
Сын ко матушке ко родной приклоняется:
– Государыня моя ты, родна матушка,
Пречестна вдова Афимья Александровна!
Ты на что меня несчастного спородила,
Безталаннаго на что меня отродила?
Малым, катучим белым камешком,
Обвертела бы во тонко белое полотнище,
Отнесла бы ко глубоку синю морю,
Опустила бы в синё море на само дно –
И лежал бы там я с веку до веку,
Буйны ветрушки бы на меня не веяли,
Добры людушки бы про меня не баяли,
Я не ездил бы, Добрыня, по святой Руси,
Я не бил бы безповинных душ,
Не слезил бы я отцов и матерей,
Не вдовил бы молодых я жен,
Не сиротал бы я малых детушек!
А теперь мне ехать во чисто поле,
С черным вороном-Невежей ратиться,
Очищать дороги прямоезжие,
Постоять на крепких на заставушках.

– Ах ты, свет мой, чадочко любимое,
Душенька Добрынюшка Никитич млад!
Кабы знала я да над тобой невзгодушку,
Кабы ведала безвременье великое,
То не так бы я тебя спородила:
Я тебя спородила бы, чадочко,
Силушкой во Святогора во богатыря,
Участью-таланом в Илью Муромца,
Молодецкою посадкою, поездкою
Во Михайла Потыка Ивановаа,
Выступкой, походочкой щепливою
Во Чурилу сына Плёнкова,
Всем житьем-бытьем, имением-богачеством
Во боярина во Дюка во Степанова,
Красотой во Солнышко Владимира;
Да уж, видно, зародилось, чадочко
Во безсчастную звезду, во безталанную;
Изо всех статей тебя, Добрынюшку,
Только вежеством Господь пожаловал.

– Ах ты, свет моя да родна матушка!
Дай-ка мне прощеньице-благословеньице
Да навеки нерушимое.

Одевается Добрыня, снаряжается,
В тороки кладет он калены стрелы,
Золоту казну да платье цветное,
Обряжает своего добра коня,
Сам садится на добра коня;
А честна вдова Афимья Александровна
Провожает сына, кличем кликает:
– Ай же ты, любимая невестушка,
Молода Настасьюшка Микулична!
Ты чего сидишь во тереме в златом верху?
Али над собой невзгодушки не ведаешь?
Закатается ведь красно солнышко
За высоки горушки, за темны лесушки,
Отъезжает ведь Добрыня с широка двора.
Ты сойди-ка на широкий двор скорёшенько,
Разспроси его да хорошенечко:
Он далече ль едет, куда путь держит?
Скоро ль ждать себя да поджидать велит?
Скоро ли велит в окошечко посматривать?

Как сошла тут на широкий двор скорёшенько
Молода Настасья дочь Микулична,
Да в одной тонкой рубашечке без пояса,
Да в одних тонких чулочиках без чоботов,
Как зашла Добрыне со бела лица,
Припадала к стремечку булатному,
Стала спрашивать его, выведывать:
– Ай же, свет ты мой, любимая державушка,
Миленький Добрынюшка Никитич млад!
Ты далече ль едешь, куда путь держишь?
Скоро ль ждать себя да поджидать велишь?
Скоро ли велишь в окошечко посматривать?

Говорит в ответе Добрынюшка Никитич млад:
– Ай же ты, моя любимая семеюшка,
Молода Настасьюшка Микулична,
Уж как стала у меня ты спрашивать,
Стану я теперь тебе и сказывать:
Ожидай Добрыню с поля три года,
Три года проживешь – другие три пожди,
Как исполнится тому все шесть годов,
И Добрыня твой не возворотится –
Поминай тогда Добрынюшку убитого,
А тебе, Настасье, воля вольная:
Хоть вдовой живи тут, хоть замуж поди,
Хоть поди за князя, за боярина,
За богатыря, за гостя за торгового
Или за простого за крестьянина, –
Не ходи ты только за единого –
За того за бабьего насмешника,
За судейского за перелестника,
За Алёшеньку Поповича:
Он, собака, мне названый брат,
А названый брат ведь паче родного.

Только видели Добрыню сидючи,
А не видели Добрынюшки поедучи.
Не дорожкой он поехал, не воротами, –
Через стену он махнул да городовую,
Мимо башенки да наугольныя;
С горушки на горушку поскакивал,
С холмика на холмик перепрядывал,
Реки да озёра перескакивал,
Широки раздолья промеж ног спускал.
А где падали копытца лошадиные
Там колодцы станови да глубокие,
Что глубокие колодцы да кипящие.

Как не серые две уточки сплывалися,
Не две белые лебедушки слеталися –
Как садилася в одно место свекровушка
Со своей со молодой невестушкой,
Плакали, слезами обливалися,
Молода Добрыни дожидалися.

А денёчек за денёчком будто дождь дождит,
А неделька за неделькой как трава растет,
А годочек за годочком как сокол летит.
И приходит тому времени уж три года –
Не бывал Добрыня со чиста поля.

А денёчек за денечком будто дождь дождит,
А неделька за неделькой как трава растет,
А годочек за годочком как сокол летит.
И приходит тому времени все шесть годов –
От Добрынюшки ни вести нет, ни повести.
Как привозит тут Алёшенька Леонтьевич
Невеселую им весточку, нерадостну:
Что побит лежит Добрыня во чистом поле,
Головой лежит во часть ракитов куст,
Резвыми ногами во ковыль-траву,
Ручки, ножки у Добрыни пораскиданы,
Буйная головка поразломана,
Очи ясные повыклевали вороны,
А сквозь желтые кудёрышки
Проростает травушка шелковая,
Разцветают цветики лазуревы,
Как над тем Добрынюшкина матушка
Жалобнёхонько да порасплакалась;
А к Добрынюшкиной молодой жене
Стали запохаживать, засватывать
Сватом сам Владимир солнышко,
Свахою сама княгинюшка Апраксия,
Добрыми словами уговаривать:
– Ай же ты, Настасья дочь Микулична!
Уж тебе ли жить да молодой вдовой,
Молодой свой век одной коротати?
Ты поди замуж хоть за богатыря,
Хоть за смелого Алёшеньку Поповича!

Не дается на слова Настасьюшка,
Свата дарит новенькой шириночкой.
Свахоньку другой шириночкой,
Смелого Алёшу каленой стрелой,
И сама такой ответ держит:
– Выполнила мужнюю я заповедь:
Прождала Добрыню целых шесть годов,
Выполню и женскую я заповедь:
Как исполнятся тому двенадцать лет,
Да не будет мужа со чиста поля,
Все еще поспею я замуж пойти.

И прошли тому другие шесть годов –
Не бывал Добрыня со чиста поля.
Приезжал опять Алёшенька Леонтьевич
С невеселой весточкой, нерадостной:
Что побит Добрыня во чистом поле,
А и косточки-то порастасканы.

Стал опять Владимир князь с княгинею
К молодой Настасьюшке похаживать,
Подговаривать Настасью да посватывать.
Пораздумалась Настасья, поразмыслилась:
– Выполнила мужнюю я заповедь,
Выполнила и свою-то заповедь,
Не видать уж мне моей державушки,
Нет в живых Добрынюшки Никитича.
И пошла Настасья дочь Микулична
За того Алёшу за Поповича.

Вот как пир у них идет по третий день,
А сегодня им идти ко церкви Божией,
Принимать с Алёшей по злату венцу.
В ту пору в своих палатах белокаменных
Пречестна вдова Афимья Александровна
Под окошечко садилась под косящато,
Плакала старушенька да с причестью:
– Ай, тому ли уж двенадцать лет назад
Закатилось наше красно солнышко;
Закатается теперь и млад светёл месяц!

Как из далеча-далеча из чиста поля
Не пороша белого снежку повыпала,
По тому белу снежку-порошеньке
Что не белый заюшка проскакивал –
Наезжает с поля, в перегон гонит
Добрый молодец, детинушка залешанин;
Платьица на нем не цветные – звериные,
Конь под ним косматый, будто лютый зверь.
Едет не дорожкой, не воротами,
Едет через стену городовую,
Мимо башни наугольной,
Прямо ко придворью ко вдовиному;
Пнул столбы лохматым чоботом –
Столбики задрогли, пошатнулися,
Ворота широко распахнулися.
Он коня пускает непривязана,
Сам идет в палаты бездокладочно,
Крест кладет да по–писаному,
И поклон ведет да по-учёному,
Поклоняется на все четыре стороны,
Пречестной вдове старушеньке в особину:
– Ай, честна вдова Афимья Александровна,
Государыня, Добрынюшкина матушка!
Твоему Добрыне я названый брат,
От Добрыни я тебе поклон привез.
Во чистом поле вчера с ним поразъехались:
Он поехал ко Царю-граду,
На прощанье мне велел, наказывал:
Как случись мне Бог побыть во Киеве,
Разспросил бы про его про родну матушку
Да про молоду Настасью дочь Микуличну,
Про его любимую семеюшку.

Говорит в ответ Добрынюшкина матушка:
– Ай же ты, детинушка залешанин!
Не тебе бы надо мною надсмехатися.
Как привез Добрынюшкин названый брат,
Молодой Алёшенька Леонтьевич
Невеселую нам весточку, нерадостну:
Что побит лежит Добрыня во чистом поле.
Как слезила я тут очи ясные,
Как скорбила тут лицо да белое,
Тяжелёшенько по сыне плакала.

А Добрынюшкина молода жена,
Молода Настасья дочь Микулична
За того за братца мужнина
За Алёшку за Поповича замуж пошла.
Сватом-то был сам Владимир князь,
Свахою сама княгиня да Апраксия.
Как идет у них уж пир по третий день,
А сегодня принимать им по злату венцу.

Говорит детинушка залешанин:
– Да еще ли мне велел, наказывал
Мой названый брат Добрынюшка Никитич млад:
Как его Настасьюшка замуж пойдет,
Мне сходить на ту на свадебку веселую,
А тебе сходить во погреба глубокие,
Принести гусёлышки яровчаты,
На коих он сам, Добрынюшка, поигрывал;
Принести еще одёжу скоморошную:
Что на ноженьки сапоженьки-зелён сафьян,
Что на плечи шубоньку да соболиную,
На головку шапочку пушистую,
Что пушистую, ушистую, завесисту;
В рученьку дубинку сорока пудов,
Чтоб на свадебке нас не обидели.

– Ой ты, деревенщина-засельщина!
Было б живо мое красно солнышко,
Не дало б тебе, невеже, надсмехатися;
А теперь не стало красна солнышка –
Не к чему мне гусли скоморошные,
Не к чему мне платья скоморошные,
Не к чему дубинка скоморошная.

И брала она скоренько золоты ключи,
Отмыкала погреба глубокие,
Выносила гусли скоморошные,
Приносила платья скоморошные,
Подавала деревенщине-засельщине;
Сам он брал дубину сорока пудов,
Накрутился скорой, смелой скоморошиной
И пошел на тот почестен пир, на свадебку.

Как стоят тут приворотники, придверники,
Не хотят впускать удала скоморошину.
От ворот он приворотников отпихивал,
От дверей придверников отталкивал,
Смело проходил в палаты княженецкие.

Вслед идут те приворотники, придверники,
Князю солнышку велику жалобу творят:
– Гой ты, солнышко Владимир стольно-киевский!
Как пришел удала скоморошина,
У ворот не спрашивал он приворотников,
У дверей не спрашивал придверников,
Всех разбил нас, взашей прочь отталкивал,
Смело проходил в палаты княженецкие.

– Ай же ты, удала скоморошина:
Ты зачем не спрашивал да приворотников,
Ты зачем не спрашивал придверников,
А разбил из, взашей прочь отталкивал,
Смело проходил в палаты княженецкие

Скоморошина к речам не принимается,
Скоморошина речей не слушает:
– Здравствуй, солнышко Владимир князь,
Со своим со князем новобрачным,
Со своей княгиней новобрачною!
А скажи-ка, сударь, укажи-ка нам,
Где-то наше место скоморошное?

Отвечает сердцем солнышко Владимир князь:
– Ваше место скоморошное
Что на печке на муравленной, на запечке!
Скоморошина тем местом не побрёзгивал,
По край печеньки садился да муравленой,
Положил гусёлышки яровчаты
На свои колена молодецкие,
Учат-почал струночки налаживать,
Учал да по струночкам похаживать,
Сам под струнки голосом поваживать:
Сыгрыши выигрывал хорошеньки
Что от Киева да до Царя-града,
Наигрыш все брал из Киева,
Всех поименно от старого до малого.

На пиру кругом все приумолкнули,
За столом кругом все позаслушались,
Сами говорят промеж себя:
– А не быть же то удалой скоморошине,
Быть какому ни есть добру молодцу,
Святорусскому могучему богатырю!

Говорит княгиня новобрачная,
Молода Настасья дочь Микулична:
– Как играл такой игрой мой прежний муж,
Прежний муж мой, молодой Добрынюшка.

Говорит Владимир стольно-киевский:
-Ай же ты, удала скоморошина!
За твою игру да за веселую
Опущайся-ка теперь ты с печки-запечка,
Да садись-ка с нами за дубовый стол.
Дам тебе три места я по выбору:
Перво место – хоть подле меня,
Друго место – супротив меня,
Третье место – куда сам захочешь,
Куда сам захошь, пожалуешь.

Не садился скоморошина подле князя,
Не садился он супротив князя,
Сел он супротив княгини новобрачной,
Супротив Настасьюшки Микуличны.
Говорит удала скоморошина:
– Ай ты, солнышко Владимир стольно-киевский!
А благослови-ка ты меня теперь
Чару зелена вина налить,
Поднеси, кому я сам задумаю,
Кому сам задумаю, пожалую.

Говорит Владимир стольно-киевский:
– Ай же ты, удала скоморошина!
Как дана тебе у нас поволька вольная,
Что задумаешь, то и твори теперь.

Наливал удала скоморошина
Полну чару зелена вина,
Опущал во чару свой злачён перстень,
Подносил княгине новобрачной:
– Ай же ты, молоденька княгинюшка!
А испей-ка ты от нас да зелена вина.

Молода Настасья дочь Микулична
Брала чару во белы ручки,
Подносила ко устам сахарным.
Говорит удала скоморошина:
– Хошь видать добра – так допивай до дна,
Не допьешь до дна – так не видать добра.

Молода Настасья дочь Микулична
Выпивала чарочку до донышка:
Ко устам её сахарным
Прикатился тот злачён перстень,
И узнала в нем она перстень, коим
В церкви Божией с Добрыней обручалася;

Поклонилась князю. Говорит сама:
– Ах ты, солнышко Владимир стольно-киевский!
Ан не тот мой муж ведь, что возле меня,
Тот мой муж, что супротив меня.
Выходила вон из-за столов дубовых,
Пала мужу ко резвым ногам:
– Ты прости, прости меня, моя державушка,
Вине моей прости, во женской глупости,
Что наказа твоего я не послушалась
За Алёшку за Поповича замуж пошла.
Не охотою берут меня, не честию,
Силою берут меня, неволею.

Говорит Добрынюшка Никитич млад:
– Не дивуюсь разуму я женскому:
Волос бабий долог, ум-то короток;
Я дивуюсь братцу своему названому:
От жива мужа жену берет;
Я в других дивуюсь князю солнышку
Со княгинею его Апраксией:
Я за них с Невежей в поле ратился,
Все очистил им дороги прямоезжие,
На заставе простоял двенадцать лет,
А они мою жену законную
От жива мужа другому сватают.

Князю со княгиней ко стыду пришло:
Утопили очи во кирпичат пол.
А Алёшенька Леонтьевич
Пал Добрыне ко резвым ногам:
– Ты прости, прости меня, названый братец мой,
Что садился я к твоей ко молодой жене,
Ко Настасье дочери Микуличне!
– Ай же ты, названый братец мой,
Молодой Алёшенька Леонтьевич!
Как во той вине тебя Господь простит,
Во другой вине я не прощу тебя:
Ты зачем привез им с чиста поля
Невеселу весточку, нерадостну:
Что побит лежит Добрыня во чистом поле?
Ты слезил мою родитель-матушку,
Ты скорбил лицо ей белое,
Тяжелёшенько она по сыне плакала.
Этой-то вины мне не простить тебе!

Ухватил он тут Алёшку за желты кудри,
Держит за желты кудри одной рукой,
Во другой руке гусёлышки яровчаты:
Стал по гридне по столовой с ним похаживать,
За желты кудри его поваживать,
Звонкими гусёлышками да охаживать.
Стал Алёшенька Леонтьевич поохивать,
Да от буханья не слышно было оханья.

Был в пиру-беседе старый Илья Муромец,
Брал Добрыню он за плечи за могучие,
Говорит да таковы слова:
– Не убей-ка за напраслину богатыря:
Хоть он силою не силен, да напуском смел.
Отпустил Добрыня братца тут со белых рук,
Брал за праву ручку молоду жену,
Целовал в уста сахарные,
Да повел в свои палаты белокаменны.
Смотрит та честна вдова старушенька:
Как не зоренька румяная порозовела,
Как не звезды частыя разсыпались –
Как светёл месяц во горенке порозсветил.
Красно солнышко во горенке пороспекло.

А Алёшенька у князя на честном пиру
По край лавочки садился, сам поохивал,
Сам поохивал да приговаривал:
– Всякий-то на свете женится,
Да не всякому женитьба удается-то:
Удалась женитьба лишь Добрынюшке
Да еще тому Ставру Годинову.
Только-то Алёша и женат бывал,
Только-то Алёша и с женой живал!

Добавить комментарий

Ваш адрес электронной почты не будет опубликован.

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.