Дюк Степанович

Как во той во Индии богатой
Да во той во Галичи проклятой
Не ковыль-трава по ветру колыхается,
Да не белая березка погибается –
Сын со родной матушкой прощается,
Молодой боярин Дюк Степанович
Со честной вдовой Мамельфой Тимофеевной,
Понизёшенько ей поклоняется,
Жёлтыми кудрями до сырой земли:
– Свет мой, государыня родитель-матушка,
Ты честна вдова, Мамельфа Тимофеевна!
Дай-ка мне прощаньице-благословеньице
Съездить в славный стольный Киев град.
У меня во всех градах побывано,
Всех князей да перевидано,
Всем княгиням да послужено;
А ведь скажут: Киев град в чести, в добре.

Отвечает Дюку родна матушка,
Родна матушка Мамельфа Тимофеевна:
– Свет мой, чадочко мое любимое,
Молодой боярин Дюкушка Степанович!
Нет тебе прощеньица-благословеньица
Съездить в славный стольный Киев град.
Не бывать тебе во граде Киеве,
Не видать тебе князя Владимира,
Не служить тебе его княгинюшке:
Ведь до славного до града Киева
Три стоит заставушки великих:
Первая заставушка – горушки толкучие,
А друга застава – птицы поклевучие,
Третья застава – змеи поедучие.
Тут тебе ли, Дюку, не проехати,
Молодому живу не бывать.

Говорит боярин Дюк Степанович:
– Ай же ты, моя родитель-матушка!
Ты меня тем не уграживай.
Дашь прощаньице – поеду я,
А не дашь прощенья – все поеду я.

– Ай же, дитятко мое ты милое,
Молодой ты Дюкушко Степанович!
Бог тебя простит, Господь помилует.
Уродилося ты, дитятко, заносливо,
Уродилося заносливо, захвастливо:
Ты расхвастаешься животишками,
Животишками сиротскими, вдовиными;
А во Киеве люди все лукавые,
Изведут тебя ведь не за денежку.

Как пошел тут Дюк Степанович
На свою конюшею на стоялую,
Изо ста добрых коней, из тысячи
Выбирал жеребчика неезжена,
Мала бурушку-кавурушку косматого.
Шорсточка у бурушки-то трёх пядей,
Грива у кавурушки-то трех локтей,
Красным золотом повита, изукрашена,
Хвост до самой до сырой земли,
Застилает, заметает следы конские.

Выводил бурка боярин на широкий двор,
Да катал-валял его в росе вечерней,
Расчесал гребенкой-дорог рыбий зуб,
Наложил попону пестрядиную,
В три ли строки строчену да точену:
Первая строка-то чиста серебра,
Средняя строка-то красна золота,
Третия строка-то скатна жемчугу.

Да не тем попона дорога была,
Что в три строки строчена да точена,
Тем попона дорога была,
Что ладами всякими выплётана,
Да и тем еще ли дорога была –
Вплётано в нее по камню яхонту,
По драгому камню самоцветному:
От камней лучи пекут да солнопёчные,
Чтобы днем и ночью видно было ехати.
Полагал еще боярин подседельники,
Клал снарядное седёлышко черкасское,
Уздицу и повода с нацветами;
Подпрягал двенадцать подпругов семи шелков,
Подтянул еще тринадцату продольную –
Да не для-ради красы-басы угожества,
Для-ради укрепы богатыской;
Втягивал в них пряжечки серебряны,
Вдергивал в них иглы золочёные,
Тороки великие подвязывал,
Нагружал в них золотой казны,
Золотой казны да платья цветного;
Подводил коня к крыльцу перёному,
Что к крыльцу перёному, к столбу точёному,
Что к столбу точёному, к колечку золочёному,
Отошел сам от коня – дивуется:
– Али добрый конь ты, али лютый зверь –
Из-под славного наряда не увидети.

Видели еще, как на коня вскочил,
А не видели поездки молодецкой,
Только в поле кутельба стоит –
Конь стрелой под Дюком в перелёт летит.

Ко первой заставушке прискакивал,
Ко тем горушкам толкучим:
Горы вместе столкнулись-растолкнулись,
Не поспели снова столкнуться –
Бурушка-кавурушка проскакивал,
Маленький косматенький провёртывал.

Ко другой заставушке прискакивал,
Ко тем птицам поклевучим:
Не поспели птицы крыльицев расправити –
Бурушка-кавурушка проскакивал,
Маленький косматенький провёртывал.

К третьей ко заставушке прискакивал,
Ко тем змеям поедучим:
Не поспели змеи хоботов расправити –
Бурушка-кавурушка проскакивал,
Маленький косматенький провёртывал.

С холма на холм, с горы на гору,
Реки да озёра перескакивал,
Широки раздолья промеж ног спускал,
В славный Киев град прискакивал.
Проезжает Дюк тут на широкий двор
К ласковому солнышку Владимиру,
Привязал коня к столбу точёному,
Ко колечку золочёному,
Заходил в палаты белокаменны,
Приходил во гридню во столовую,
А сидит тут молода Апраксия,
Стольна княгиня княженецкая,
Говорит боярин Дюк Степанович:
– Здравствуешь ты, портомойница!

Как то слово ей не показалося;
Говорит княгиня стольная Апраксия:
– Что ты, деревенщина-засельщина,
Речи говоришь мне неумильные,
Стольную княгиню княженецкую.
Называешь портомойщицей!

Молодой боярин Дюк Степанович
Головой качает, сам ответ держит:
– Гой еси ты, молода княгинюшка!
За то слово на меня ты не прогневайся:
Как у нас во Индии богатой
Да во той во Галичи проклятой,
У моей у родной матушки,
В эком платье ходят портомойщицы.
А и где же сам Владимир стольно-киевский,
Бить челом бы солнышку да поклонитися?

– Он ушел во церковь во соборную,
Господу ли Богу помолитися,
Ко Господнему кресту ли приложитися.

Молодой боярин Дюк Степанович
Выходил на улицу широкую,
Прямо шел во церковь во соборную;
Крест кладет тут по-писаному,
И поклон ведет да по-ученому,
Желтыми кудрями до сырой земли,
Да не столько Господу молился он,
Да не столько образам клонился он,
Сколько с ноженьки на ноженьку поступливал,
С плечика на плечико поглядывал,
Сам губами-то почамкивал;
На Владимира ли взглянет князя солнышка –
Покачает лишь головушкой,
На князей, на бояров оглянется –
Поведет плечом лишь да рукой махнет.

А стояли около Владимира:
По праву руку Добрынюшка Никитич млад,
По леву руку Чурилушка сын Плёнкович.
Отошла обедня воскресенская,
Стал Владимир князь боярина выспрашивать:
– Ты отколь, скажи, удалый добрый молодец?
Ты коей земли, коей орды?
Как тебя, скажи, назвать по имени,
Величати по отечеству?

Говорит боярин Дюк Степанович:
– Ай же ты, Владимир стольно-киевский!
Я из той из Индии богатой
Да из той из Галичи проклятой,
Молодой боярин Дюк Степанович.

– Давно ли ты, боярин, к нам повыехал?
– Дома я стоял заутреньку,
А во Киев град поспел к обеденьке.

Говорит Чурилушка сын Плёнкович:
– Гой еси ты, наш Владимир князь!
Во глазах мужик ведь подлыгается,
Во глазах, собака, насмехается!
Повороты у него не Дюковы,
Поговорушка не Дюкова,
А должон он быть холопина боярская,
Князя, знать, убил, либо боярина,
Платья цветные содрал с него:
У обедни Богу не молился он,
Все вокруг посматривал, поглядывал,
Все свою одёженьку оглядывал:
Видно, цветных платьев век не нашивал.

Говорит боярин Дюк Степанович:
– На меня ты, князь, в том не прогневайся:
Сказывали, Киев град в чести, в добре,
А у вас во Киеве все не по-нашему:
В вашей церкви во соборной
Просто-запросто да пусто-запусто,
Против нашей и десятой доли нет;
Платья у тебя, у князя солнышка,
У твоих князей да бояров,
Как у нас у самый бедных.

Зазывал тут молода боярина
Князь Владимир на почестен пир,
Выходили вместе с церкви Божией
Да пошли по городу по Киеву.
Как тут пали дождички великие,
Сделалися улички да грязные.
Молодой боярин Дюк Степанович
Шел да на сапожки все поглядывал.

Говорит Чурилушка сын Плёнкович:
– И доподлинно холопина боярская,
Деревенщина да пустохвастина,
Ведь таких сапожек, знать, не держивал.

Говорит боярин Дюк Степанович:
– На меня ты, князь, в том не прогневайся:
Сказывали, Киев град в чести, в добре,
А у вас во Киеве все не по-нашему:
Настланы мосточики кирпичные,
Сыпаны песочики рудожелтые,
Да положены порученьки калиновы;
Как тут пали дождички великие,
Измочилися песочики рудожелтые –
Призабрызгал я сапожки-то зелён сафьян.
У моей у родной матушки
Стланы все мосточики дубовые,
Поверху – суконца одинцовые,
Да положены порученьки серебряны –
Как пойдешь по тем мосточикам дубовым
Да о то порученьки серебряны,
Тут сапожки, идя, только чистятся,
Рудожелтой грязью не забрызжатся.

Приезжали ко воротам княженецким;
Молодой боярин Дюк Степанович
Головой качал, сам приговаривал:
– Сказывали, Киев град в чести. В добре,
А у вас во Киеве все не по-нашему:
К моей у родной матушки
Над воротами икон-то будет семьдесят,
Да и все иконы в золоте,
А у вас здесь и десятка нет!

Заезжали на широкий княженецкий двор,
Ко столбу стоит привязан Дюков добрый конь.
Головой качает Дюк Степанович:
– Сказывали, Киев град в чести, в добре,
А у вас во Киеве все не по-нашему:
У моей у родной матушки
На дворе стоят столбы серебряны;
В них продёрнуты колечки чиста золота,
Поразставлена сыта медвяная,
Понасыпана пшена да белоярова –
Есть добрым коням что пить да кушати.
А у вас здесь брошено овсишка зяблого.
Ай же ты, мой бурушка-кавурушка!
Ты помрешь здесь, бедный конь мой, с голоду:
Во своем во городе во Галиче
Ты не кушал и пшены-то белояровой!

Заходили во палаты белокаменны,
Проводили гостя в гридню светлую,
Становили столики дубовые,
Накрывали скатерти шелковые,
Становили яствица сахарные,
Разводили питьица медовые,
Да садили гостя во большо место,
Во большо место, да во большом углу,
Почитали гостя за гостя.

За столом сидят все, пьют да кушают,
Пьют да кушают, а сами слушают.
Молодой боярин Дюк Степанович
За столом сидит, в окно глядит,
Все качает лишь головушкой;
Со стола крупитчатый калач возьмет,
Верхнюю корочку повырежет, на стол кладет,
Мякишек-серёдку скушает,
Нижню корочку под стол мечёт.

Увидал то солнышко Владимир князь:
– Что же ты, боярин, чванишься?
Верхнюю корочку на стол кладешь,
Нижнюю корочку под стол мечёшь?

Отвечает Дюк Степанович:
– На меня ты, князь, в том не прогневайся:
Сказывали, Киев град в чести, в добре,
А у вас во Киеве все не по-нашему:
Как у вас все бочки-то дубовые,
Понабиваны обручики еловые,
Деланы мещалочки сосновые –
Тут у вас и калачи месят;
Как у вас все печки-то кирпичные,
Топятся дровцами да еловыми,
Деланы помялушки сосновые –
Тут у вас и калачи пекут:
Оттого у вас и калачи крупитчаты
Пахнут на ту глинушку дожжовую
Да на то помялушко сосновое.
У моей у родной матушки
Деланы все бочечки серебряны,
Понабиваны обручики злачёные,
Да положены все меды сладкие;
Деланы мешалочки дубовые –
Тут у ней и калачи месят!
Печечки-то все у ней муравлены,
Топятся дровцами да дубовыми.
Деланы помялушки шелковые;
Как помочат во росу медовую,
Пометают печечки муравлены,
Подстилают белою бумагою –
Тут у ней и калачи пекут:
Как калачик съешь – другого хочется,
Другой съешь – по третьему душа горит,
Третий съешь – четвертый вон с ума нейдет.

Наливали тут хмельных напиточков,
Подносили гостю зелена вина;
Брал он чару во белы руки,
Подносил к устам сахарным –
Не понравился боярину напиточек,
Половину вылил за окошечко,
Половину за спину повыплескал
Через золот стол по славной горенке,
Говорит сам князю таковы слова:
– На меня ты, князь, в том не прогневайся:
Как у вас во Киеве да не по-нашему:
Деланы все бочки-то дубовые,
Понабиваны обручики еловые,
Зелено вино туда положено,
В погреба да на землю опущено,
Там винцо у вас и призадохнется:
Горько ваше зелено вино,
Пахнет затхолью великою,
А и в рот его не можно взять.
У моей сударыни у матушки
Деланы все бочечки серебряны
Понабиваны обручики злачёные,
Пиво сладкое, стоялое положено,
В погребах глубоких повешано
На цепочках на серебряных,
Да по трубам подземельным
Буйны ветры понаведены:
Как повеют ветры со чиста поля –
Воздухи пойдут по погребам,
На цепочках бочки закачаются,
Загогочут будто лебеди,
Будто лебеди на тихих заводях,
В бочках пиво всколыбается,
А и век не затыхается.
Чару выпьешь – губоньки слипаются,
Другу выпьешь – третьей хочется,
Третью выпьешь – по четвертой ли душа горит.

Как тут млад Чурилушка сын Плёнкович
По столовой гридне запохаживал,
Таковы слова да проговаривал:
– Что же ты, холопина боярская,
Порасхвастался имением-богачеством,
Порасхвастался уедами да питьями?
Мы ударим-ка с тобою о велик заклад,
О велик заклад – о тридцати о тысячах.
На три года времени проехати
На своих на конях богатырских –
Каждый день бы кони были сменные,
Разношерстные все кони, переменные,
Чтоб в три года такой и масти не было;
На три времени выщапливать –
Каждый день бы платья были сменные,
Цветные все платья, переменные,
Снова-наново на все на три года,
Чтоб в три года такого цвету не было.

Говорит Чуриле Дюк Степановия:
– Ай ты, молодой Чурилушка сын Плёнкович!
Как живешь ты во своем во Киеве,
Просто бить тебе со мною о велик заклад:
Кладовые у тебя полным-полно
Всякою одежицей покладены,
У меня же все одежица дорожная,
У меня все платьица завозные.

И ударили они тут о велик заклад,
О велик заклад – о тридцати о тысячах;
По Чуриле сыне Плёнкове
Целым градом Киевом ручаются,
Поручился сам Владимир князь с княгинею;
А по Дюку нет порукушки,
Набиралась только голь кабацкая,
Голь кабацкая до тысячи,
Больше все по Дюкушке ручаются.

Закручинился боярин, запечалился,
Запечалился, повесил буйну голову,
Ясны очи утопил в кирпичат пол,
Поскорёшенько садится на червлёный стул,
Пишет письма скорописчаты
Ко своей ко родной матушке:
– Ай же, свет, моя родна матушка!
Ты повыручь-ка меня с неволюшки,
С-под того заклада с-под тяжелого:
Ты пошли-ка мне одежицы снарядные,
Чтоб хватило на три года времени,
Каждый день бы платья были сменные,
Цветные все платья, переменные,
Снова-наново на все на три года,
Чтобы в три года такого цвету не было.

Выходил боярин на широкий двор,
Приходил к добру коню ко богатырскому,
Полагает письма под седёлышко,
Отпущает мала бурушку-кавурушку:
– Побегай-ка ты, мой добрый богатырский конь,
Да во славную во Индию богатую,
Да во славный наш во Галич град,
Забегай-ка там на мой широкий двор,
Ко своим ко конюхам любимым.

Побежал тут Дюков добрый богатырский конь,
Да по славному раздольицу чисту полю,
Побежал во Индию богатую,
Прибегал во славный Галич град
Да на Дюков на широкий двор,
Заржал громким лошадиным ясаком.

Услыхали конюхи любимые,
Усмотрели бурушку-кавурушку,
Приходили к Дюковой ко матушке,
Ко честной вдове Мамельфе Тимофеевне,
Приходили сами низко покланялися:
– Ты честна Мамельфа Тимофеевна!
Прибежал-то Дюков конь да на широкий двор.
Поглядела во косящато окошечко,
Увидала бурушку-кавурушку,
Залилася горючими слезьми старушенька:
– Видно, чадочко мое рожёное
Положило буйную головушку
Да на матушке на славной на святой Руси.
Входила на широкий двор,
Брала бурушку за повода шелковые,
Приказала бурушку разседлывать;
Да как стали бурушку разседлывать,
Увидала письма, распечатала,
Посмотрела, что в них принаписано,

Взрадовалась старая, что жив любимый сын,
Молодой боярин Дюк Степанович,
Говорит сама да таковы слова:
– Знать, заносливо рожёное, захвастливо,
Оттого оно там и захвачено!
Ай вы, конюхи мои любимые!
Вы кормите-ка коня мне скоро-наскоро,
Скоро-наскоро да сыто-насыто.
Отвели коня в конюшеньку стоялую,
Понасыпали пшены да белояровой,
Поразставили сыты медвяные.

А честна вдова Мамельфа Тимофеевна
Скоро шла в палаты белокаменны,
Скоро брала золоты ключи,
Созывала всех служанок верных,
Брала переценщиков, расценщиков,
Оценяли тут одежду драгоценную,
Чтоб хватило на три года времени,
Каждый день бы платья были сменные,
Снова-наново да что ни есть-то лучшие,
Укладали в сумы перемётные,
Отпускали Бурушку во стольный Киев град.

Как пошел Бурко тут по чисту полю,
Прибегает в Киев град, на княженецкий двор,
Заржал громким лошадиным ясаком.
Услыхал боярин Дюк Степанович:
– Знать, пришел мой Бурушка косматенький!
Выходил ко Бурушке-кавурушке,
Распечатал сумы перемётные,
Вынимал одежи драгоценные.

Стал одежицы с Чурилой тут понашивать,
На добром коне с Чурилой да поезживать.
Молодой Чурилушка сын Плёнкович
Целым стадом в поле лошадей погнал,
А боярин Дюк Степанович
Поутру пораньше вам повыстанет,
В поле Бурушку косматого повыведет,
Перекатывает во росе во утренней,
На бурке-то шерсть и переменится.

Ездят, щапят год они, другой ли год,
Вот проездили, прощапили все три года,
Да приходит, братцы, им последний день,
А и надо им идти во церковь Божию,
Ко заутреньке ко воскресенской.
Божий колокол ранёшенько гудом гудит,
В церковь Божию народ валом валит.
Молодой Чурилушка сын Плёнкович
Всех вперед проходит надуваючись,
Да прихлопывая шапкой-муранкой;
Ставится на правом крылосе.
За Чурилой входит Дюк Степанович,
Входит потихохонько, смирёхонько,
Ставится на левом крылосе,
Всю заутреньку стоит прямёхонько,
Да поклоны лишь кладет частёхонько.
Солнышко Владимир стольно-киевский
Поглянуг на правую руку, на Чурилушку:
На Чурилушке одежица снарядная:
На головке шапка-мурманка-златой вершок,
На ногах сапоженьки-зелён сафьян,
Пряжечки серебряны, шпеньки злачёные;
На плечах могучих кунья шубонька,
Что одна ли строчка чиста серебра,
А другая строчка красна золота,
Петельки прошиваны шелковые.
Пуговки положены злачёные;
А во тех во петельках шелковых
Вплётано по красной по девушке,
А во тех во пуговках злачёных
Вливано по доброму по молодцу:
Как застёгнутся, так и обоймутся,
Поразстёгнутся – и поцелуются.

Говорит Владимир стольно-киевский.
– Молодой боярин Дюк Степанович
Прозаклал все имение-богачество
Молоду Чуриле сыну Плёнкову!

Говорит Бермята сын Васильевич:
– Ай ты, солнышко Владимир стольно-киевский!
Ты на леву руку посмотри теперь:
Молодой Чурилушка сын Плёнкович
Прозакладался боярину.
Солнышко Владимир стольно-киевский
Посмотрел на леву руку, на боярина:
На головке шапочка с рожками,
На рожках по камешку по самоцветному,
Спереди введен светёл месяц,
По косицам – звезды частые,
А шелом на шапочке как жар горит;
Ноженьки во лапотцах семи шелков,
В пяты вставлено по золотому гвоздичку,
В носы вплётано по дорогому яхонту:
Днем идти в них – что по красну солнышку,
Темной ночью – что по светлу месяцу;
На плечах могучих шуба черных соболей,
Черных соболей заморских,
Под зелёным рытым бархатом,
А во петельках шелковых вплётаны
Все-то Божьи птичушки певучие,
А во пуговках злачёных вливаны
Все-то люты змеи, зверюшки рыкучие:
Стал он плёточкой по петелькам поваживать –
Вдруг запели птичушки певучие,
Затянули песенки небесные,
Удивленье весь честной народ взяло;
Стал он плёточкой по пуговкам похаживать,
Стал он пуговку о пуговку позванивать –
Закричали зверюшки рыкучие,
Люты змеи с пуговки плывут ко пуговке,
Зашипели во всю голову, –
Все ужахнулися, во повал попадали,
А ины – как пали оземь, так и обмерли.

Говорит Владимир стольно-киевский:
– Молодой боярин Дюк Степанович!
Поуйми-ка ты зверей рыкучих,
Призакличь-ка змеев лютых,
Ты оставь людей мне хоть на семена.
Ай ты, молодой Чурила Плёнкович!
Мы пробили денег сорок тысячей:
Перещапил ведь тебя боярин-то,
Нету у тебя таких великих хитростей!

А боярин Дюк Степанович
Только принял от Чурилы тридцать тысячей,
Тут же роздал все на зелено вино
Поручателям своим – голям кабацким.
Ополохался Чурилушка до смёртушки,
Шапку-мурманку свою во клочья рвет,
Осерчавшись, говорит боярину:
– Гой ты, молодой боярин Дюк Степанович!
Эта похвальба не похвальба у нас.
Мы ударим-ка с тобою об иной заклад –
Не о сотнях, не о тысячах –
Мы ударим о своих о буйных головах:
Переехать чрез Пучай-реку,
А Пучай-река-то на два поприща;
Кто тут из двоих добрее выступить,
Тот другому пусть и голову рубит.
Говорит боярин Дюк Степанович:
– Молодой Чурилушка ты Плёнкович!
Как живешь ты во своем во Киеве,
Просто бить тебе со мною о велик заклад:
Век стоит твой богатырский конь
У своих у конюхов любимых;
У меня же жеребятушко дорожное,
У меня лошадка призаехана.

И ударили они тут о велик заклад,
О велик заклад – о буйных головах,
А на завтрашний им день съезжатися.
Молодой боярин Дюк Степанович
Скоро шел в конюшенку стоялую
К своему коню ко богатырскому,
Пал коню в копытце, сам расплакался:
– Ай же ты, мой бурушка косматенький!
Ты не знаешь про мою невзгодушку,
Бьемся мы с Чурилой о велик заклад –
О своих о буйных головах:
Если ты не перескочишь чрез Пучай-реку,
Он мне рубит буйну голову,
А Пучай-река-то не два поприща.

И спровещил добрый богатырский конь,
Воспроговорил языком человеческим:
– Ты не плачь, любезный мой хозяюшко,
Молодой боярин Дюк Степанович!
Бейся о велик заклад – о буйной голове.
У Чурилушки-то конь – мой меньший брат,
У Ильи у Муромца ли конь – мой больший брат,
У него есть трое крылышков подкожных,
У меня есть двое крылышков подкожных,
У Чурилова коня у богатырского
Есть одни лишь крылышки подкожные.
Подойдет пора мне времечко,
Так не уступлю и брату большему,
А меньшому брату неча взять с меня.

Как садился поутру он на добра коня,
Приезжал ко славной ко Пучай-реке,
Много тут богатырей съезжалося,
Много люду собиралося
Посмотреть замашки богатырские.

Молодой Чурилушка сын Плёнкович
Выводил с конюшен тридцать жеребцов,
Выбирал из тридцати да самолучшего,
Приезжал ко славной ко Пучай-реке,
Говорит сам таковы слова:
– Поезжай-ка наперед ты, Дюк Степанович:
Мне не долго будет за тобой поспеть.

Говорит боярин Дюк Степанович:
– Поезжай ты наперед, Чурила Плёнкович:
Похвальба твоя сегодня наперед зашла.

Молодой Чурилушка сын Плёнкович
Отъезжал скоренько во чисто поле,
Да из далеча-далеча из чиста поля
Поразганивал да поразъезживал,
Проскочить хотел чрез славную Пучай-реку
Со добрым конем со богатырским
На полу-реки да приогрюшился,
На полу-реки с конем и плавает.

Молодой боярин Дюк Степанович
Не разганивал и не разъезживал,
Со крутого бережка коня приправливал,
Проскочил скоренько чрез Пучай-реку,
Да того скорее поворот держал,
О полу-реку к воде припадывал,
За кудерышки Чурилушку захватывал,
Из воды с конем Чурилушку вытаскивал,
Приволок ко ножкам княженецким,
Говорил сам князю таковы слова:
– Ай ты, Князь Владимир стольно-киевский!
Кто из нас добрее-то повыступил?
Нам которому с Чурилой голову рубить?

Говорит Владимир стольно-киевский:
– Ай ты, молодец боярин Дюк Степанович!
Не руби-ка ты Чуриле буйной головы
За его за ложное за хвастанье,
Ты оставь-ка нам Чурилку хоть для памяти.

Стали со слезами тут боярина
О Чурилушке умаливать-упрашивать
Киевские красны девушки,
Молодые молодушки,
С ними старые старушечки.
Подъезжал и старый Илья Муромец:
– Молодой боярин Дюк Степанович!
Не руби-ка ты Чурилке буйной головы,
Не хвала, не честь в том молодецкая:
С ним не знаются могучие богатыри,
Знаются с ним только бабы в Киеве.

Говорит Чуриле Дюк Степанович:
– Ай ты, пустохвастишка боярская!
Князем стольно-киевским упрошенный,
Киевскими бабами уплаканный!
Ты не езди-ка уж с нами во чисто поле,
Ты живи-ка между бабами во Киеве,
А и век живи там с ними по веку!

Был же тут Алёшенька Поповский сын,
Говорит Алёшенька Владимиру:
– Гой еси ты, князь Владимир стольно-киевский!
Выбирай-ка писчиков-обценщиков,
Посылай во Индию богатую,
Да во ту во Галич во проклятую,
Описать все Дюково богачество,
Обценить безсчетну золоту казну:
Так ли он своим посельем хвастать,
Так ли у него во доме деется?

Говорит Владимир стольно-киевский:
– А кого же писчиком-обценщиком
Я пошлю во Дюково посельице?
Говорит Алёшенька Поповский сын:
– Ты пошли-ка, князь , меня, Алёшеньку.

Говорит боярин Дюк Степанович:
– Ай ты, князь Владимир стольло-киевский!
Ты не посылай Алёшеньки Поповича:
Роду он, Алёшенька, поповского,
А поповски очи завидущие,
А поповски руки загребущие –
Как увидит много злата-серебра,
Злату-серебру Алёша позавидует,
Не вернется больше в стольный Киев град,
Там и сложит буйную головушку.
Ты пошли-ка стара Илью Муромца,
Молода Добрынюшку Никитича,
В-третьих Михаила Потыка Иванова,
Трех могучих русских богатырей;
Дай с собой бумаги да чернил на три года –
Да не век же им там животы обценивать:
Не какие наши животы – сиротские.

И послали стара Илью Муромца,
Молода Добрынюшку Никитича,
Да Михайла Потыка Иванова,
Трех могучих русских богатырей,
Во ту Индию богатую,
Во ту Галич во проклятую
Дюковых животов обценивать.
Отправлялись три могучие богатыря,
Во пути коротали три месяца,
Ехали раздольицем чистым полем,
Да подъехали под Индию богатую,
Поднялись на горушку высокую,
Увидали славный Галич град,
Сами говорят промеж собой:
– Молодой боярин Дюк Степанович
Весточку послал, знать, к родной матушке,
Чтоб зажгла свой славный Галич град,
Да нельзя бы нам было обценивать
Животишенек сиротских:
Галич град-то ведь огнем горит.

Как поближе к Галичу подъехали:
Кровельки на всех домах да золочёные,
Маковки на всех церквах да самоцветные,
Отдали-то будто жар горят.
Заезжали в славный Галич град,
Подъезжали ко высоку терему:
Не видали теремов таких на сем свете.
Заходили во высок терем:
Все ступеньки-то серебряны,
Все грядочки-то орлёные,
Все орлёные да золочёные;
В стены вкладены каменья драгоценные:
Видно молодца лицом в них, станом, возрастом;
Половицы все стеклянные,
Под полом течёт вода студёная,
А в воде играют рыбки разноцветные;
Как которая плеснёт хвостом,
Половица звякнет, будто надтреснет,
Инь ступать по половице боязно.

Как прошли в палаты, во первой покой,
Увидали стару-матеру жену,
Мало шёлку, вся во чистом серебре.
Господу ли Богу помолилися,
На все стороны низенько поклонилися:
– Здравствуешь ты, Дюкова ли матушка!
Сын тебе шлет челом-битьице,
Понизку велел поклон поставити.

Отвечает стара-матера жена:
-Здравствуйте и вы, удалы добры молодцы!
Я не Дюкова есть матушка,
Я здесь Дюкова есть рукомойница,
Полагаю Дюку воду в рукомойничек.

Проходили молодцы во другой покой,
Увидали стару-матеру жену,
Мало шёлку, вся во скатном золоте.
Господу ли Богу помолилися,
На четыре сторонки поклонилися:
– Здравствуешь ты, Дюкова ли матушка.
– Я не Дюкова есть матушка,
Я здесь Дюкова есть судомойница.

Проходили далей добры молодцы,
Увидали стару-матеру жену,
Мало шёлку, вся во скатном жемчуге.
Бьют челом ей, поклоняются:
– Здравствуешь ты, Дюкова ли матушка!
– Я не Дюкова есть матушка,
Я здесь Дюкова есть калачница.

Проходили во покой четвертый молодцы,
Увидали стару-матеру жену,
Мало шёлку, вся в каменьях самоцветных.
До земли челом бьют, поклоняются:
– Здравствуешь ты, Дюкова ли матушка!
– Я не Дюкова есть матушка,
Я здесь Дюкова есть стольница.
Вы спины-то даром не ломайте-ка,
Понапрасну шеи не сгибайте-ка,
Жен, как я, не мало в нашем городе,
Всем, небось, вам не накланяться.
Дюкова-то матушка ушла к обеденке;
Вы ступайте-ка во церковь во соборную,
Да смотрите, всякому не кланяйтесь.
Как пройдут вперед лопатники,
За лопатниками вслед метельники,
За метельниками вслед постельники,
Тут пойдет со церкви Божией
И честна вдова Мамельфа Тимофеевна.
Скоро шли они ко церкви ко соборной,
Становились у дверей церковных.

Вот пошел народ с обеденки,
Кто в шелку идет, кто в серебре, кто в золоте,
Кто идет в каменьях самоцветных.
Выходили тут лопатники,
Разгребали путь-дороженьку;
Выходили вслед метельники,
Засыпали путь песочком желтым;
За метельниками шли постельники,
Стлали по пути мосточки дубовые,
Поверху – суконца одинцовые,
Полагали вдоль порученьки серебряны.
Как ведут тут стару-матеру старушеньку
Тридцать девиц со девицей под руки,
Над старушенькой несут подсолнечник,
Чтоб ее не запекало красно солнышко,
На нее не капали бы росы утренни;
Платье на старушеньке надето цветное,
Вся подведена на нем луна небесная:
Как от красна солнца, светла месяца,
По всему Галичу лучи пекут,
Часты мелки звезды разсыпаются.

Подходили к ней, низенько поклонялися!
– Здравствуешь же, Дюкова ты матушка!
Сын тебе шлет челом-битьице!
Понизку велел поклон поставити.

– Здравствуйте и вы, удалы добры молодцы!
Вы пойдите-ка со мною во высок терём,
Хлеба-соли у меня покушати,
Белой лебедушки порушати.

– Государыня Мамельфа Тимофеевна!
Мы приехали ведь не тебя смотреть,
А твое житье-богачество описывать:
Призахвастался твой сын богачеством.
– Ай же, славные вы писчики-обценщики!
Не какие животы у нас – сиротские,
Животы вдовиные, бобыльские,
А не долго же вам животы описывать.

Шли богатыри за нею во высок терём;
Поит, кормит их да много чествует.
Как калач съедят – другого хочется,
Как другой съедят – по третьему душа горит,
Третий ли съедят – четвертый вон с ума нейдет.
Чару выпьют – губоньки слипаются,
Другу выпьют – третьей хочется,
Третью выпьют – по четвертой ли душа горит.

Наедались до полу-сыта,
Напивались до полу-пьяна.
Тут честна вдова Мамельфа Тимофеевна
Повела их посмотреть свое посельице,
Самоё-то под руки ведут служаночки;
Привела в конюшенки стоялые:
Не могли жеребчиков пересчитать,
Не могли глазами их переглядеть,
Да не знали и цены им дать:
В чёлке, в гриве, в хвосте у каждого
Вплётано по камню самоцветному.

Привела во клетку во седельную:
Не могли седёлышек пересчитать,
Не могли глазами их переглядеть,
А и каждое седло-то во пятьсот рублей.
Привела во клетку во платёную:
Не могли тут платьицев пересчитать,
Не могли глазами их переглядеть,
Все-то деланы из шёлку да из бархату,
Поусажены камнями драгоценными.
Завела во погреб сорока сажон:
Не могли тут бочечек пересчитать,
Не могли глазами их переглядеть,
Да полны все злата-серебра,
Злата-серебра да все недержана.

Вывела их на широкий двор,
А течет тут речка золочёная –
Не могли той речке-то и сметы дать.
Пораздумались богатыри, спроговорят:
– Взяли мы бумаги да чернил на три года,
Да как здесь нам животы описывать,
Здесь же век нам свой скоротати.

Говорит им старая старушенька,
Та честна вдова Мамельфа Тимофеевна:
-Ай же, славные вы писчики-обценщики!
Вы скажите солнышку Владимиру:
На бумагу пусть продаст весь Киев град,
На чернила пусть продаст Чернигов град,
Да тогда приедет животов описывать.

Отправлялися они назад во Киев град,
Во пути коротали три месяца,
Приезжали в стольный Киев град,
Приходили к солнышку Владимиру.
Спрашивает их Владимир князь:
– Гой еси вы, писчики-обценщики,
А и верно ли похвастал Дюк Степанович,
Велики ль у Дюка животы сиротские?

Отвечают князю писчики-обценщики,
Русские могучие богатыри:
– Ой ты, солнышко Владимир стольно-киевский!
Велики у Дюка животы сиротские:
Кабы стали их обценивать, описывать,
Там бы и свой век скоротали.
Да наказывала Дюкова нам матушка:
На бумагу-то продать весь Киев град,
На чернила-то продать Чернигов град,
Да тогда приехать животов описывать.

Говорил Владимир стольно-киевский:
– Ай ты, молодой боярин Дюк Степанович!
За твою за похвальбу великую
Ты торгуй-ка в нашем граде Киеве,
Век торгуй у нас безпошлинно.

С тех пор про Дюка старину скажут,
Синему-то морю да ни тишину,
А вам, добрым людям, да на послушанье.

Добавить комментарий

Ваш адрес электронной почты не будет опубликован.

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.