Дунай Иванович сватом князя Владимира

Хорошо Добрынюшка Никитич млад
Во гусёлышки играет во яровчаты,
Хорошо поет старинку стародавнюю
Про удалого Вольгу Всеславьича
С его дружиной доброю, хороброю.

На пиру все приутихли, приумолкли,
Приумолкли да призаслушались.
Как встает из-за стола из-за заднего
Старый тут Бермята сын Васильевич,
Говорит сам таковы слова:
– А слыхал еще я от старых людей,
Что того Салтыка-то Ставрульича,
Ухватя, Вольга ударил о кирпичный пол
Во крохи расшиб да сам царем сел,
Взял себе царицею Азвяковну,
А его дружина добрая, хоробрая
На тех красных девушках переженилась.

Как тут солнышко Владимир распотешился,
Вскочил с места княжеского,
По столовой гридне запохаживал,
Частую бородку запоглаживал,
Белыми руками заразваживал,
Желтыми кудрями запотряхивал,
Пословечно сударь выговаривал:
– Гой же вы, мои князья да бояре,
Сильные, могучие богатыри!
Все-то вы во Киеве поженены,
Все-то девушки-боярушки повыданы,
Только я, Владимир, не женат живу,
Не женат живу да холостым слыву.
Вы не знаете ли, братцы, красной девицы,
Красной девицы – мне, князю, супротивницы:
Чтобы станом была ровнёшенька,
Ростом, как и сам я, высокошенька,
Очи были б ясна сокола,
Брови были б чёрна соболя,
Тело было б снегу белого,
Красота красна и мне умом сверстна;
Было б с кем мне думушку подумать,
Было б с кем словечко перемолвить,
Во пиру-беседушке кем похвалиться,
А и было бы кому вам поклониться,
Было бы кому вам честь воздать.

Говорит Бермята сын Васильевич:
– Гой еси ты, батюшка Владимир князь!
Бласлови-ка, государь, мне слово молвить.
Знаю я тебе княгиню – красну девицу,
Красну девицу да супротивницу:
Как во той земле во храброй Литве,
У того у короля литовского
Есть две дочери любимые на выдане;
Большая-то дочь Настасья королевична
Не пойдет к тебе княгинею-царицею:
Ездит в поле сильной поленицею;
Меньшая же дочь Апраксья королевична
В терему сидит все, во златом верху,
Что за тридевятью ли замочками
Да за тридевятью сторожочками:
Красное солнышко ее не запечет,
Буйные ветрушки ее не обвеют,
Многие люди не увидят, не обзарятся.
А и ростом-то она высокая,
А и станом становитая,
Красотою красовитая:
Черны брови – соболя заморского,
Ясны очи – сокола пролетного,
Личушком бела как зимний снег,
Да и в грамоте-то поучёная:
Будет с кем тебе свой век коротать,
Будет нам кому и честь воздать.

Как то слово князю по душе пришло,
Больно солнышку словечко полюбилось,
И заговорит он таковы слова:
— Ай же вы, могучие богатыри!
А кого же мне послать посвататься
За меня, за князя за Владимира,
У того у короля литовского
На прекрасной на Апраксье королевичне?

Все за столиком сидят, умолкли,
Приумолкли да приутихли,
Приутихли да запрятались:
Большие прячутся за средних,
Средние прячутся за меньших,
А от меньших и ответу нет.

Восстает опять Бермята сын Васильевич:
– Гой еси ты, солнышко Владимир князь!
Бласлови еще мне слово молвить.
Ты пошли-ка сватом добра молодца,
Тихого Дунаюшку Иванова:
Тихий Дунай ведь во послах бывал,
Много множество чужих земель видал,
Тихий-то Дунай и говорить горазд –
Уж кому, как не ему бы, и посвататься.
Не из большего тут места, не из меньшего,
Из того ли места да из среднего,
Из-за столья из-за белодубова
Восстает удалый добрый молодец,
Тихий тот Дунай Иванович,
Низко князю поклоняется:
– Гой еси ты, государь наш батюшка,
Ласковый Владимир стольно-киевский!
Бласлови и мне словечко молвить,
Без казнения, без дальней высылки!

Говорит Владимир стольно-киевский:
– Ай же, тихий ты Дунай да сын Иванович!
Хочешь говорить, так говори теперь.
– Жил я, государь, во храброй Литве
Девять лет у короля литовского:
Три года у короля я конюхал,
Три года у короля я стольничал,
Три года у короля я клюшничал,
А и верно слово говорил тебе
Старый человек Бермята сын Васильевич.
Есть две дочери у короля литовского,
Обе дочери – пригожие, хорошие.
Много езживал я по иным землям,
Много видывал я королевишен,
Много видывал и из ума пытал:
Та красна лицом – да не велика умом,
Та велика умом – да не красна лицом.
Не нахаживал я эдакой красавицы,
И не видывал я эдакой пригожицы,
Как та младшая дочка королевская,
Молодая Апраксья королевична:
Ходит – словно белая лебёдушка,
Глазом глянет – словно светлый день;
А и в грамоте-то больно горазда.
Было бы тебе с кем жить да быть,
Было бы кого назвать нам матушкой,
Величать нам государыней!

– Ай же ты, Дунаюшка Иванович!
Ты умел ее теперичко повыхвастать,
Так умей-ка ты ее оттоль и вывести.
Ты возьми с тобою силы сорок тысяч,
Ты возьми казны да десять тысяч,
Поезжай во ту храбрую Литву,
О том добром деле да о сватовстве
На прекрасной на Апраксье королевичне.

Скоро брал Владимир чарочку хрустальную,
Дорогого хрусталя восточного,
С краями позлачёными,
Наливал во чару зелена вина,
Да не малую стопу, а полтора ведра,
Разводил медами да стоялыми,
И подносил тихому Дунаюшке;
Скоро брал Дунаюшка Иванович
Чарочку от князя во белые ручки,
Принимал одною ручкою,
Выпивал одним душком,
Подавал назад Владимиру,
Низко князю поклоняется:
– Гой еси ты, батюшка Владимир князь!
А не надобно мне силы княжеские,
И не надобно мне золотой казны:
Да не биться же мне там, не ратиться;
Дай-ка только мне товарища любимого,
Молода Добрынюшку Никитича:
Роду он, Добрынюшка, хорошего,
Да умеет он с людьми и речь вести;
Соизволь еще сходить нам на конюшен двор,
Выбрать двух жеребчиков неезжанных,
Выбрать два седёлышка недержанных,
Да еще две плёточки нехлыстанных,
Сам пиши-ка ярлыки да скорописчаты
О том добром деле да о сватовстве.

Брал опять Владимир чару во белы ручки,
Наливал во чару зелена вина,
Разводил медами да стоялыми,
И подносит молоду Добрынюшке:
– Ай же ты, Добрынюшка Никитич млад!
А пожалуй-ка к Дунаю во товарищи;
Да идите с ним вы на конюшен двор,
Да берите там всего, что надобно.

Скоро встал Добрыня на резвые ножки,
Скоро брал от князя чару во белы ручки,
Принимал одной ручкою,
Выпивал одним душком,
Низко князю кланялся;
Скоро шли они с палаты белокаменной,
Выходили на конюшен двор,
Брали двух жеребчиков неезжанных,
Брали два седёлышка недержанных,
Да еще две плёточки нехлыстанных,
Сами обкольчужились, облатились,
Приняли еще от князя солнышка
Ярлыки те скорописчаты,
Сели на добрых коней, поехали;
А и видели их на коней-то сидючи,
Да не видели их на конях поедучи:
Будто ясны соколы вспорхнули,
По пути-дорожке только пыль пошла.

Как поехали они тут из земли в землю,
Из земли в землю да из орды в орду,
Приезжали скоро в храбрую Литву,
Ко тому ли королю литовскому,
Заезжали на широкий королевский двор,
Становились против самых окошечек,
Соскочили со добрых коней.
Говорит Дунаюшка Иванович:
– Ай же ты, Добрынюшка Никитич млад!
Ты побудь-ка тут, покарауль коней,
Под окошечком косящатым похаживай,
За собой добрых коней поваживай,
Во палаты королевские поглядывай,
Поспевай на выручку, как позову тебя.
Сам проходит во палаты королевские;
Знает он порядки королевские:
Что не надо ни креститься, ни молитвиться, –
Бьет челом лишь королю он, поклоняется:
– Здравствуй, батюшка, король ты храброй Литвы!

На Дуная тут король оглянется:
– Ай же, тихий ты Дунай да сын Иванович!
А и жил ты у меня ведь целых девять лет:
Три года ли жил во конюхах,
Три года ли жил во стольниках,
Три года ли жил во клюшниках,
Жил-служил мне верой-правдою.
За твои услуги молодецкие
Посажу тебя теперь за больший стол,
Посажу за больший стол, во место большее,
Ешь-ка до-сыта да пей-ка до-люби.

Посадил за больший стол, во место большее
Тихого Дунаюшку Иванова,
Сам Дуная стал выпрашивать, выведывать:
– А скажи, Дунай, скажи-ка не утай себя
За каким ты делом к нам пожаловал?
Нас ли повидать, себя казать,
Аль по-старому пожить да мне служить?
– Гой ты, батюшка, король ты храброй Литвы!
Я не вас приехал повидать, себя казать,
Не по-старому пожить, тебе служить,
Я прибыл о добром деле к вам – о сватовстве
На твоей на дочери Апраксьи
За Владимира за князя солнышка.

Положил он ярлыки тут на дубовый стол;
А король в сердцах их мечет о кирпичный пол,
Чёрны кудри рвет себе на голове,
Говорит сам таковы слова:
— Глупый князь Владимир стольно-киевский!
Меньшую-то дочку сватает,
Большую во девках засадил!
Коль Апраксью за кого просватаю,
Так просватаю за Золоту Орду,
За того собаку царя Калина.
Самого тебя, Дунаюшка Иванович,
Кабы прежде не служил мне верой-правдою,
За твои за речи неумильные
Посадил бы в погреба глубокие,
Позадвинул бы дощечками железными,
Позасыпал бы песками рудожелтыми,
Пропитомствовал бы хлебушком-водицею;
Погостил бы у меня ты в храброй Литве,
Ума-разума в головку понабрался бы.

Как тут тихому Дунаю за беду пало,
Вскочил Дунаюшка да на резвые ножки,
Поднял руку выше головы,
Кулаком ударил по столу –
Стол дубовый растрескался,
Питья на столе расплескались,
Вся посуда на столе рассыпалась.

Как забегал тут король по застолью,
Куньей шубкой укрывается:
– Ахти, братцы! Вот так на беду попал,
Ахти, братцы! На великую.
Как с бедой, не знаю, развязаться?

Со двора ли тут гонцы бегут, гонцы гонят:
– Ай ты батюшка, король наш храброй Литвы!
Ешь ты, пьешь да утешаешься,
А невзгоды над собой не ведаешь:
На твоем дворе на королевском
Добрый молодец неведомый уродствует:
Во левой руке два повода шелковых –
Держит двух коней да богатырских,
Во правой руке дубинка сорочинская,
Чебурацкого свинцу налита в сорок пуд.
Ясным соколом он по двору полётывает,
Черным вороном он по двору попархивает,
Из конца в конец он по двору поскакивает,
На все стороны дубинкою помахивает,
Крупной силы побил сорок тысячей,
Мелкой силушки – и сметы нет.
Неужто нам из-за девки всем погибнуть?

А король-то бегает по застолью,
Куньей шубкой укрывается:
– Ай же, тихий ты Дунаюшка Иванович!
Уж попомни-ка ты старую хлеб да соль,
Поуйми-ка своего товарища,
Видно, дочурка самим вам Богом сужена.
Уж вы, служки, нянюшки да мамушки!
Вы бегите-ка во терем ко златым верхам,
Отомкните тридевять замочков,
Тридевять да сторожочков,
К молодой Апраксье королевичне,
Поумойте девицу белехонько,
Сокрутите хорошохонько,
Проводите на широкий двор,
Посадите на добра коня,
Отпустите на святую Русь,
Во замужество за князя за Владимира.

Выходил Дунай тут на крутой крылец,
Унимал любимого товарища:
— Ай же ты, Добрынюшка Никитич млад,
Полно же тебе теперь уродствовать,
А и есть нам, видно, помощь Божия.
Проходил сам ко златым верхам,
Тридевять замочков отщёлкивал,
Дверцы со крюков выставливал –
Королевские палаты зашатались.
А сидит во тереме в златом верху
Молода Апраксья королевична.
Во одних тонких чулочках без чоботов,
Русая коса-то пораспущена.
Как увидела Дунаюшку Иванова,
Испугалась белая лебёдушка,
Бросилась как угорелая.
Проговорил Дунаюшка Иванович:
– Ай же ты, Апраксья королевична!
А идешь ли ты за князя за Владимира?

Говорит Апраксья королевична:
— Ай ты, славный богатырь Дунай Иванович!
Три года я Богу ведь молилась,
Чтобы попасть замуж за князя Владимира.
Как пришли тут нянюшки да мамушки,
Поумыли-убелили красну девицу,
Напушили личико ей белое,
Сокрутили хорошохонько,
Проводили на широкий двор.
Брал ее Дунай за белы ручки,
На добра коня садил да к голове хребтом,
Сам Дунаюшка садился к голове лицом.

Сели на добрых коней, поехали
Да по славному раздолью по чисту полю.
Как настигла в раздолье в чистом поле,
В пути-дороженьке их ночка темная,
Пораздёрнули палатку опочив держать;
В ноженки поставили добрых коней,
В головы ли копья долгомерные,
По правой руке ли сабли острые,
По левой руке ли палицы тяжелые.

А и спят они да высыпаются.
Темну ночку сном коротают.
Темной ночкой ничего не видели,
Ничего не видели, да много слышали,
Слышали погоню богатырскую,
Услыхали посвист по-змеиному,
Услыхали покрик по-звериному.

Говорит Дунаюшка Иванович:
— Гой же ты, Добрынюшка Никитич млад!
Ведь за нами есть погоня богатырская.
Поезжай-ка со Апраксьей королевичной
На святую Русь, во стольный Киев град,
К ласковому князю ко Владимиру,
Отвези ему поклоны, челом-битьице,
Да подай ему невесту во белы ручки.
Сам я здесь останусь, в чистом поле,
Со богатырем побиться да поратиться.

И садили красну девицу да на добра коня,
На добра коня да к голове хребтом,
Сам Добрынюшка садился к голове лицом,
Распростился и поехал с красной девицей
На святую Русь, на стольный Киев град.
Тихий же Дунаюшка Иванович
Не с упадкой, а с прихваткой,
С прихваткой богатырскою
Едет ко богатырю на стретушку.

Как не две тут горушки скатились –
Съехались два могучих богатыря,
Попытать ли богатырских плеч,
Поиспробовать отваги молодецкой;
Сделали разъезд во чистом поле,
Съехались в одно место,
Приударили во палицы булатные,
Словно гром грянул в поднебесьи –
Палицы в руках их приломились.

Как разъехались опять в чистом поле,
Съехались во одно место,
Приударили во копья долгомерные –
Вышиб тихий тут Дунай Иванович
Из седла лихого супротивничка,
Со добра коня сронил да на сыру землю,
Сам едва лишь усидел в седле,
Не казнил удала супротивничка,
Только ко сырой земле копьем прижал,
В белу грудь тупым концом упер:
— Ты скажи-ка мне, удалый добрый молодец,
Ты коей земли, коей орды,
Коего отца да коей матери?

Добрый молодец ему ответ держит:
— Ай же, тихий ты Дунай да сын Иванович!
Что же ты меня не опознал?
Во одной дороженьке со мною езживал,
Во одной беседушке со мною сиживал,
Со одной и чарочки со мною кушивал.
Жил у нас ведь ровно девять лет:
Три года ли жил во конюхах,
Три года ли жил во стольниках,
Три года ли жил во клюшниках.

– Ай же ты, Настасья королевична!
А почто ты ездишь по чисту полю,
Поленицей удалой полякуешь?
– А почто вы, святорусские богатыри,
Увезли сестрицу мне любимую?
А поляковать я езжу во чистое поле –
Поискать себе да супротивничка:
А и кто меня побьет в чистом поле,
За того мне и замуж идти!

Говорит Дунаюшка Иванович:
– Во семи землях служил я, во семи ордах,
Не сумел себе я выжить красной девицы,
А теперь я во чистом поле
Супротивницу нашел себе, обручницу.
Ай ты, молодая Настасья королевична!
Собирайся-ка со мною в путь-дороженьку,
Скидывай-ка златой шлем с буйной головы,
Скидывай-ка латы со кольчугою.
Обряжайся по-девичьему
Во простую епанечку белую,
Да поедем-ка со мной во стольный Киев град,
К ласковому князю ко Владимиру,
Сходим вместе в церковь Божию,
Примем вместе по злату венцу.

Обряжалась Настасья по-девичьему,
Сели на добрых коней, поехали,
Прибыли во стольный Киев град,
Подъезжали к матушке ко церкви Божией;
А Владимир князь с Апраксьей королевичной
В церковь Божию уж ко венцу идет.

На церковном на крыльце сестрицы встретились,
Встретились сестрицы, поздоровались,
Вместе ли крестились и молились,
Вместе ли пошли теперь и в церковь Божию,
Вместе приняли и по злату венцу.
Положили заповедь великую:
С мужевьями жить да быть, да век коротать.

Завели тут свадебку, почестен пир,
Пированьице на весь крещеный люд,
Не на мало, не на много – на двенадцать дней.

Добавить комментарий

Ваш адрес электронной почты не будет опубликован.

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.