Илья Муромец и Калин царь

– Ой ты, Мать Сыра Земля, поразступися-ка!
Небеса вы синия, раздайтеся!
Темны тучи, воедино не скопляйтеся!

Богатырской силушке тошнёхонько,
Горе лютое со старым приключилося:
Поразгневался на старого Владимир князь,
Приказал его своим верным слугам
Заложить во погребах глубоких,
Позадёрнути чугунною решёточкой,
Завалити дубьем-колодьем со всех сторон,
Призасыпати песками желтыми,
Поморити смертию голодною.

Да была у князя дочка молодёшенька,
Дочка молодёшенька была, малёшенька,
Видит: посадил Владимир князь
Старого во погреба на смерть голодную;
А он мог бы постоять один за Киев град,
Мог бы постоять один за церкви Божие,
Мог бы поберечь ей князя-батюшку,
Мог бы поберечь ей и княгиню-матушку.
И брала ко погребам глубоким
Во-потай она ключи у матушки,
Подкопать велела копи тайные,
Носить старому уедушки сахарные,
Ставить старому напиточки медовые.

А Владимир князь про то не ведает.
Подсылал тут Калин царь Калинович
На святую Русь татаровей поганых:
– Ай же вы, мои татаровья поганые!
Поезжайте-ка вы на святую Русь,
Ко тому ко славному ко Киеву,
Посмотрите, попроведайте,
Что-то деется на матушке святой Руси.

И поехали татаровья поганые
На святую Русь, ко славну Киеву,
И приехали во стольный Киев град.
Посмотрели от дали поганые
На Владимира на князя солнышко,
И поехали назад к царю-татарину.

Стал их Калин царь выспрашивать:
– Где же вы, ребята, были-побыли,
Что же вы, ребята, видели?

Говорят ему татаровья поганые:
– Были-побыли мы на святой Руси,
Побыли во славном Киеве,
Видели во Киеве чудным чудно,
Видели во Киеве дивным дивно:
Как со матушки со церкви Божией
Шла душа-девица красная,
Книгу на руках несла, Евангелье,
Сколько ни читала, вдвое слезно плакала.

Говорит им Калин царь Калинович:
– Ай вы, глупые мои татаровья!
Шла то не душа-девица красная,
Шла то мать да пресвятая Богородица,
Книгу на руках несла, Евангелье:
Видела над Киевом невзгодушку,
Оттого и слезно плакала.

Не волна на море расходилася,
Не синё море да всколыбалося –
Взволновался Калин царь Калинович,
Воспылал собака да на Киев град.
Ай, собака ты, злодей да Калин царь!
Думает он думушку недобрую
И советует советы нехорошие:
Хочет разорить он стольный Киев град,
Хочет чернедь-мужичков повырубить,
Церкви Божие на дым пустить,
Князю солнышку да голову срубить,
Со княгиней стольной со Апраксией.

Собирает силы с сорока земель,
С сорока земель да с сорока царей,
С каждым силы по сту тысячей,
А с самим собакой силушка несчетная.
Собирается собака ровно три года,
На четвертый во поход пошел:
Не дошел до Киева пятнадцать верст,
Становился с силой у быстра Днепра,
Приказал всей силушке великой
Во одно место снести по камешку –
Выросла гора превеличающа.

Что под силой Мать Сыра Земля не погнется,
Под поганой не разступится?
От того от пару от кониного
Инь померкло красно солнышко,
Ни луча не взвидеть свету белого;
От того от духа от татарского
Не можно крещёным живым быть.

Как разставил силу по чисту полю,
Сам сходил собака со добра коня,
Скоро сел на свой ременчат стул,
Ярлыки да запечатывал;
Выбирал татарина получше всех:
Мерою татарин трех сажен,
Голова на нем с пивной котел,
Промеж плеч татарин во косу сажень.

Подавал ему он грамоту посыльную,
Посылал его во Киев град, наказывал:
– Ай же ты, любезный мой посланничек!
Знаешь говорить ты да по-русскому,
Про себя мычать да по-татарскому?
Ты бери-ка грамоту посыльную,
Ты садись-ка на бодра коня,
Поезжай-ка да во славный Киев град,
К тому ко князю солнышку на широк двор,
Станови добра коня середь двора,
Не привязывай коня и не приказывай,
Проходи прямёхонько да не с упадкою
В гридни светлые, в палаты княженецкие,
Отворяй в палаты двери на-пяту,
Не снимай и шапки со головушки,
Богу русскому не кланяйся,
Князю солнышку челом не бей,
Полагай лишь ярлыки на золот стол,
Пословечно выговаривай:
– Ай ты, солнышко князь стольно-киевский!
Ты бери-ка ярлыки да во белы руки,
Распечатывай-ка ярлыки, развертывай,
Каждое словечко в них высматривай.
Без поклона повернись тут да поди с палат,
На коня садись да поезжай назад,
Во свою во силушку великую.

И поехал тот посланничек во Киев град,
Делал дело повеленное:
Заезжал на широк княженецкий двор,
Становил добра коня серед двора,
Не привязывал коня и не приказывал,
Проходил прямёхонько да не с упадкою
В гридни светлые в палаты княженецкие,
Отворял в палаты двери на-пяту,
Не снимал и шапки со головушки,
Не молился Спасу образу,
Князю солнышку челом не бил,
Бросил только ярлыки на золот стол,
Пословечно выговаривал:
– Ай ты, солнышко князь стольно-киевский!
Ты бери-ка ярлыки да во белы руки,
Распечатывай-ка ярлыки, развертывай,
Каждое словечко да высматривай.

Без поклона повернулся да с палат пошел,
На коня садился да поехал вон,
Во свою во силушку великую.
Как вставал тут солнышко Владимир князь
Со большего места княженецкого,
Брал те ярлыки да скорописчаты,
Распечатывал их скоро да развертывал,
Каждое словечко да высматривал.

А во тех во ярлыках написано,
Чтобы по всему по славну Киеву
Он с Божьих церквей чудны кресты повыснимал,
Во церквах бы сделал стойла лошадиные, –
Было б где стоять добрым коням татарским;
По всему бы да по славну Киеву
Улицы широкие повыпахал,
Богатырские дворы повычистил,
Поумыл палаты белокаменны, –
Было б где стоять великой рати-силушке;
По всему бы да по славну Киеву,
По всем улицам широким,
По всем малым переулочкам,
Понаставил бочку к бочке близко-по-близку,
Сладких все, хмельных напиточков,
Было б у чего стоять собаке Калину
Со его великой ратью-силушкой.

Видит тут Владимир стольно-киевский:
Дело-то великое, не малое;
Посмотрел в окошечко косящато:
Как стоит у батюшки быстра Днепра
Калин царь со всею силушкой неверною,
А той силы на чистом поле будто лесу мелкого шумящего,
Не видать ни краюшка, ни бережка;
А знаменьев на чистом поле
Будто лесу крупного жарового.

Устрашился солнышко Владимир князь,
Закручинился да запечалился,
Ниже плеч повесил буйну голову,
С ясных очушек роняет слезы горькие,
Шёлковым платочком утирается,
Говорит сам таковы слова:
– Ах ты гой еси, моя жена любезная,
Ты княгинюшка моя Апраксия!
Накатилась силушка неверная,
Обступила стольный Киев град.
По грехам нам верно учинилося,
Что богатыри из Киева разъехались:
Хлеба кушати-то есть у нас кому,
Постоять за Киев град уж некому.
Разсердил я всех могучих богатырей,
А удала стара Илью Муромца
Засадил во погреба глубокие,
Заморил да смертию голодною:
Постоял бы он один за Киев град,
Постоял бы он за церкви Божие,
Поберег бы он меня, Владимира,
Поберег бы и тебя, Апраксию.
А теперь нам, видно, делать нечего,
На убег бежать из Киева приходится.

Как была тут дочка у Владимира,
Дочка молодёшенька, малёшенька,
Говорит ему да таковы слова:
– Гой еси, родитель ты мой батюшка!
Слышала я в церкви, во писании,
Что удалу стару Илье Муромцу
Смерть ни с голоду, ни на бою не писана.
Закричи-ка ты своим верным слугам,
Чтоб сходили к погребам глубоким,
Поразсыпали песочки желтые,
Развалили дубье-колодье,
Да раздёрнули решёточку чугунную.
Сам бери-ка золоты ключи,
Отверяй-ка погреба глубокие,
Опущайся-ка ко стару Илье Муромцу,
Посмотри-ка, жив ли он аль нет?

Говорит ей батюшка Владимир князь:
– Ай же, дитятко мое ты неразумное!
Ты сними-ка буйну голову,
Приростет-ли ко плечам она?
Быть ли живу через три года
Старому да Илье Муромцу?

Отвечает дочка молодёшенька,
Дочка молодёшенька, малёшенька:
– Посылай-ка только, он там жив сидит.

Выходил Владимир князь тут на красно крыльцо,
Закричал верным слугам да громким голосом:
– Гой еси, мои вы слуги верные!
Вы сходите-ка ко погребам глубоким,
Поразсыпьте-ка песочки желтые,
Развалите дубье-колодье,
Да раздёрните решёточку чугунную,
Посмотрите, жив ли Илья Муромец?

И пошли они ко погребам глубоким,
Поразсыпали песочки желтые,
Развалили дубье-колодье,
Да раздёрнули решёточку чугунную,
Закричали громким голосом:
– Гой еси, удалый добрый молодец,
Жив ли ты аль нет, откликнися?

Подал голос им Ильюшенька.
Скоро брал Владимир князь тут золоты ключи,
Отмыкает погреба глубокие –
А во погребах Илья живой сидит,
У Ильюши воскова свеча горит,
Сам читает книгу он, Евангелье.

Бил челом Владимир до сырой земли:
– Уж ты здравствуешь, удалый Илья Муромец!
Ты сидишь во погребах глубоких,
А не ведаешь невзгодушки великой:
Ведь наш Киев град во полону стоит,
Обошел ведь нас собака Калин царь
Со своею силушкой великою.
Разсердил я всех богатырей,
Поразъехались они из Киева,
Хлеба кушати-то есть у нас кому,
Постоять за Киев град уж некому.
Уж постой-ка ты один за Киев град,
Постарайся-ка за веру христианскую,
Хоть не для меня, князя Владимира,
Хоть не для княгини для Апраксии,
А для бедных вдов и малых детушек.

Отвечает старый Илья Муромец:
– Я уж три года не видел свету белого –
Как простить мне ту обиду кровную?

– Да не для-ради меня, Владимира,
И не для-ради моей Апраксии,
А для бедных вдов и малых детушек!

Как вскочил тут старый на резвы ноги,
Воскричал да громким голосом:
– Ай ты, Бурушка, мой богатырский конь!

Выходил на белый божий свет,
Шел в конюшенку стоялую,
Выводил добра коня на широк двор,
Стал добра коня уздать, заседлывать:
Полагал на потнички да потнички,
Полагал на войлочки да войлочки,
На верёх черкасское седёлышко;
Подпруги подтягивал шелковеньки,
Втягивал шпилечки булатные,
Полагал стремяночки булатные,
Пряжечки да красна золота –
Да не для красы-басы, не для угожества,
Для-ради укрепы богатырской;
Шёлк-то тянется, да не рвется,
А булат-железо гнется, да не ломается,
Красно золото и мокнет, да не ржавеет.

Одевал тогда доспехи крепкие,
Брал с собою палицу булатную,
Во-других копье да долгомерное,
В-третьих тугой лук да калены стрелы,
Брал ещё шалыгу подорожную,
И садился на добра коня,
Говорит сам князю таковы слова:
– Запирай-ка, князь, ворота крепко-накрепко,
Засыпай желтым песком их, серым камешком;
Я, Илья, поеду во чисто поле
Созывать могучих богатырей.

Только видели Ильюшу сядучи,
А не видели его поедучи;
От его копыт от лошадиных
Во чистом поле да курево стоит,
Курево стоит, да пыль столбом валит.

Выехал он во чисто поле,
Посмотрел на силушку поганую:
Нагнано-то силы видимо-невидимо,
Инь не может пропекать и красно солнышко
Между паром лошадиным и человеческим;
Долгим весенним денёчиком
Серу зверю силы не обрыскати,
Долгим меженным денёчиком
Черну ворону да не обграити,
Долгим осенним денёчиком
Серой птице да вокруг не облететь.

Как от покрику от человечьего,
Как от ржания лошадиного
Унывает сердце человеческо.

И поехал старый Илья Муромец
По раздольицу чисту полю вкруг силушки –
Конца-краю силушке не мог наехати.
И не смеет старый напустить на силушку,
Поднимает на гору на высокую,
Посмотрел на силушку поганую,
Посмотрел на все на три-четыре стороны –
Конца-краю силе насмотреть не мог.

Со первой горы Илья спущается,
На высокую другую поднимается,
Посмотрел на все на три-четыре стороны –
Конца-краю силе насмотреть не мог.

С другой горы Илья спущается,
На высокую на третью поднимается,
Посмотрел на все на три-четыре стороны –
Усмотрел под стороной восточной
Во чистом поле белой шатер,
На белом шатре злачёна маковка,
У бела шатра да кони богатырские.

Со горы высокой он спущается
И поехал по чисту полю,
Приезжает ко белу шатру;
Там стоит двенадцать коней богатырских,
Зоблят все пшену да белоярову,
Все-то добрые кони русские,
Все его крестовых братьицев,
Братьицев крестовых да названых.
Он вязал коня к столбу точёному,
Припущал его к пшене ко белояровой,
Сам заходит во белой шатёр.
Во белом шатре двенадцать ли богатырей,
Все богатырей-то святорусских,
Сели хлеба-соли кушати,
Поиграть во шашки-шахматы.
Он глаза крестит да по-писаному,
Он поклон ведет да по-ученому,
Поклоняется на все четыре стороны,
Дядюшке любимому в особину:
– Хлеб да соль, богатыри вы святорусские,
Братья моя крестовая, названая!
Здравствуешь и ты, любимый дядюшка,
Ты Самсон да сын Самойлович!

Как увидели Илью богатыри,
Повскочили скоро на резвы ноги,
Со Ильюшенькой здоровкались:
– Ай же ты, удалый старый Илья Муромец!
Говорили, ты у князя у Владимира
Посажён во погреба глубокие,
Поморён да смертию голодною,
Ан ты жив поезживаешь во чистом поле?

оворит ему Самсон Самойлович:
– Уж поди-ка ты, любимый мой племянничек
С нами хлеба-соли да покушати.
Говорит Илья им таковы слова:
– Гой же вы, могучие богатыри,
Гой ты, мой любезный дядюшка!
Вы едитие, пьете, утешаетесь,
Вы во всяки игры забавляетесь,
А наш Киев град во полону стоит,
Обступил наш Киев град собака Калин царь
Со своею силушкой великою,
Хочет разорить собака стольный Киев град,
Хочет чернедь-мужичков повырубить,
Церкви Божие на дым пустить,
Князю солнышку да голову срубить
Со княгиней стольной со Апраксией.
Вы седлайте-ка добрых коней,
Да садитесь на добрых коней;
Уж поедем, братцы, Киев град отстаивать,
Не для князя для Владимира
Не для князевой княгинюшки Апраксии,
А для бедных вдов и малых детушек!

Говорит ему Самсон Самойлович:
– Ай же ты, любимый мой племянничек,
Старый ты да Илья Муромец!
Сам я не поеду во чисто поле
Стольный Киев град отстаивать
И тебе не дам благословения:
Много у Владимира князей да бояров,
Кормит он их, поит до и жалует;
Нам же от него ждать нечего,
Не могим мы на него смотреть,
На его жену Апраксию,
Дали в том заклятие великое.

– Да не для-ради князя Владимира
И не для-ради жены его Апраксии,
А для бедных вдов и малых детушек!

Не поехал с ним любимый дядюшка,
Не поехали могучие богатыри.
Видит он, что дело им не по-люби,
Выходил один да со бела шатра,
Брал добра коня за повода шелковые,
Отводил от той пшены от белояровой,
Сам садился на добра коня,
И поехал по раздольицу чисту полю
Ко татарской силушке поганой.

А раскинулася сила по чисту полю,
Колыбается аки синё море,
Инь Сыра Земля под силой подгибается.
Не ясён сокол с-под облак напущается
На гусей, на лебедей, на малых уточек –
Святорусский богатырь да Илья Муромец
Напущается на силу на татарскую:
Заезжает прямо во серёдочку,
Стал татаровей конем топтать,
Стал поганых копьем колоть,
Подорожною шалыгою помахивать,
Будто зелену траву косить:
Где махнет – там силы улица,
Где перемахнет – там переулочек.
Трое суток бьет он силу не едаючи,
Не едаючи да не пиваючи,
Со бодра коня да не слезаючи,
Побил силушки уж без счету,
А все будто силушки не убыло,
Сам Илья из силы выбился.

Как вскричал тут Калин царь да громким голосом:
– Гой еси, удалый добрый молодец!
Ты отсрочь-ка времени нам трое суточек.

Отвечал ему удалый добрый молодец:
– Не отсрочу вам я нисколёшенько.
– Ты отсрочь нам хоть на суточки.

И отсрочил им Илья на суточки,
Сам поехал во чисто поле,
Разставлять себе белой шатер
И ложился опочив держать.
Услыхал тут добрый конь невзгодушку,
Разбудил Илью он рано поутру,
Проязычился языком человеческим:
– Ай же ты, любезный мой Хозяюшко!
Ночью мне, добру коню, да мало спалося,
Мало спалося да много виделось:
Дал собаке Калину ты суточки времечка,
А его татаровья поганые
Подкопали три подкопа да глубоких,
Опущали в них телеги да ордынские,
Становили копья мурзамецкие,
Зарывали желтыми песочками.
Станешь ездить ты да по чисту полю,
Станешь бить да силушку великую,
Упаду я во первой подкоп –
Из подкопа сам повыскочу
И тебя, Ильюшеньку, повынесу;
Упаду я во другой подкоп –
Из подкопа сам повыскочу
И тебя, Ильюшеньку, повынесу;
Упаду я во третий подкоп –
Из подкопа сам повыскочу
А тебя, Ильюшу, уж не вынесу.

Как Илье то дело не слюбилося,
Как берет он плетку во белы руки,
Бьет коня да по крутым ребрам,
Говорит коню да таковы слова:
– Ай же ты, собачище изменное!
Я холю, кормлю-пою тебя,
А ты хочешь покидать меня
Во подкопах во глубоких!

И направил он коня да во первой подкоп –
Добрый конь его оттоль повыскочил
И Ильюшеньку с собой повытащил;
И упал он во другой подкоп –
Добрый конь его оттоль повыскочил
И Ильюшеньку с собой повытащил;
И упал он во третий подкоп –
Добрый конь с подкопа хоть повыскочил,
Самого Ильюшу уж не вытащил:
Соскользнул Ильюша со добра коня
И остался во подкопе во глубоком.

Приходили тут татаровья поганые,
Захватить хотят добра коня;
Не сдается конь им во белы руки,
Убежал далёко во чисто поле.
Приходили тут татаровья поганые,
Подняли с подкопа Илью Муромца,
И сковали Илье ножки резвые,
И связали Илье ручки белые.

Говорят одни татаровья:
– Поведем-ка мы его на смертну казнь,
Отрубить ему да буйну голову.

Говорят ины татаровья:
– Не отрубим-ка ему мы буйны головы,
А сведем к собаке царю Калину:
Что захочет, то над ним и сделает.
Повели Ильюшу по чисту полю,
Приводили ко палатке полотняной,
Привели к собаке царю Калину,
Становили супротив его,
Говорили сами таковы слова:
– Гой еси, собака ты, наш Калин царь!
Захватили мы удала добра молодца
Во подкопах во глубоких,
Привели к тебе, собаке царю Калину:
Что захочешь, то над ним и сделаешь.

Говорит Илье собака Калин царь:
– Ай же ты, удалый добрый молодец!
Напустил щенок да на больших собак!
Где тебе с татаровьями справиться?
Сядь-ка ты со мной да за единый стол,
Ешь-ка яствушек моих сахарных,
Пей-ка питьицев моих медвяных,
Одевай мою одежу драгоценную,
Золоту казну держи по надобью;
Не служи-ка ты князю Владимиру,
А служи-ка мне, собаке царю Калину.

Говорит ему на то в ответ Илья:
– Мне не сесть с тобой да за единый стол,
Мне не есть твоих да яствушек сахарных,
Мне не пить твоих да питьицев медвяных,
Не носить твоей одежи драгоценной,
Не издерживать твоей да золотой казны,
Не служить тебе, собаке царю Калину;
Постою еще за стольный Киев град,
Постою за церкви за Господние,
Постою за вдов, сирот да бедных людушек!

Говорит ему собака Калин царь:
– Ай же ты, удалый добрый молодец!
У меня, собаки, есть две дочери,
Ты посватайся-ка на любой из них,
Я любую за тебя замуж отдам.

Говорит Илья да не с упадкою:
– Ай же ты, собака Калин царь!
Не случилося со мною сабли острой –
На твоей бы шее я посватался.

Как на то собака поразсердился,
Приказал вести Ильюшу во чисто поле,
Отрубить ему да буйну голову.
Повели Ильюшу во чисто поле,
Вывели Ильюшу во раздольице,
Засвистал Ильюша богатырским посвистом.

Не тропой бежит тут, не дорожкою,
Выбегает с поля его добрый конь,
На боку несет черкасское седёлышко,
По копытам бьет булатно стремечко.
Замахал Илья коня, кричит коню:
– Стой-постой-ка ты, мой добрый богатырский конь!
Ты унес меня от двух смертей,
Унеси теперь от третией!

Подбежал к Ильюше его добрый конь,
Захватил зубами путыни шелковые,
Оборвал все путыни шелковые,
Ручки белые освободил Илье;
Захватил зубами кандалы железные,
Оборвал все кандалы железные,
Ножки резвые освободил Илье.

Как вскочил Илья тут на добра коня,
Выезжал да во чисто поле,
Тугой лук разрывчатый натягивал,
Стрелочку калёную накладывал,
Сам стреле да приговаривал:
– Ты пади, стрела, не на воду, не на землю,
Ты пади не в темный лес, не во чисто поле, –
Ты лети, стрела, да во белой шатер,
Проломи да крышу на белом шатре,
Попади, стрела, да на белы груди
К моему ко дядюшке любимому,
Проскользни ему да по белой груди
Сделай только маленькую сцапину,
Маленькую сцапину да невеликую.
Спит он во белом шатре да прохлаждается,
Над племянничком невзгодушки не ведает.

И спустил он стрелочку калёную;
Как просвистнет стрелочка калёная –
Полетела прямо во белой шатер,
Сняла крышу со бела шатра,
Пала дядюшке на белу грудь,
На белой груди да во злачёный крест,
Проскользнула по белой груди,
Сцапинку дала да по белой груди,
Маленькую сцапинку да невеликую.

Как тут славный богатырь Самсон Самойлович
Воспрянул от сна от безпробудного,
Пораскинул очи ясные:
Снята крыша со бела шатра,
Проскользнула стрелка по белой груди,
Сцапинку дала да не великую.

Скоро встал он на резвы ноги,
Говорит да таковы слова:
– Гой вы, славные, могучие богатыри!
Пробуждайтесь-ка от сна от крепкого,
Снаряжайте-ка своих добрых коней!
Мы тут спим да прохлаждаемся,
А не ведаем невзгоды над Ильюшенькой,
Над моим племянничком любимым:
Прилетел мне от него подарочек
Нелюбимый да непрошенный:
Долетела стрелочка калёная,
Сняла крышу со бела шатра,
Сцапинку дала мне по белой груди,
Маленькую сцапинку да невеликую:
Погодился мне, Самсону, крест на вороте,
Крест на вороте шести пудов;
Не было б креста на вороте,
Оторвала бы мне буйну голову.

Возставали на резвы ноги богатыри,
Выходили со шатра долой,
Начали седлать добрых коней,
Сели на добрый коней, поехали:
Стала Мать Сыра Земля продрагивать.

Смотрит тут удалый Илья Муромец
Со горы высокой в широко поле:
Не туман во поле поднимается –
Едет там одиннадцать богатырей,
Впереди двенадцатый – Самсон Самойлович.

И окликнул Илья Муромец богатырей:
– Гой вы, братия моя названная,
Дядюшка любимый мой Самсон Самойлович!
Поезжайте-ка правой рукой,
Сам поеду я левой рукой,
Не упустим силы мы с чиста поля,
С двух сторонушек порубим до единого.
Заезжали тут богатыри правой рукой,
Заезжал он сам левой рукой,
Разгорелися сердца их богатырские,
Расходились жилы богатырские,
Стали бить-рубить они татаровей,
Стали прижимать их с двух сторонушек.

О тела поганые татарские
Иступились сабли острые,
Расщепились копья долгомерные,
Изломались палицы тяжелые.
Захватил Илья тут за ноги татарина,
Стал кругом татарином помахивать:
Где махнет – там улицы татаровей,
Отмахнётся – с переулками,
Сам татарину да приговаривал:
– А и крепок же татарин – не изломится,
А и жиловат собака – не изорвется!

Только то словечко вымолвил –
Оторвалась голова татарская,
Угодила голова по силе вдоль,
Бьет и ломит их, в конец губит:
Достальные на побег пошли,
Сами говорят да заклинаются:
– А не дай нам Бог видать русских людей!
Неужто все таковы во Киеве,
Что один да побил всех татаровей?

А собака сударь Калин царь
Спит в своей палатке полотняной,
На кроватке дорог рыбий зуб,
Да под одеяльцем соболиным,
Спит, собака, прохлаждается,
Над собой невзгодушки не ведает.

Как наехал тут к палатке Илья Муромец,
Ухватил собаку за желты кудри,
Выдернул с кроватки рыбий зуб,
Выдернул с кармана плеть шелковую,
Начал бить его, собаку, чествовать,
Сам ему да приговаривать:
– Вот тебе, безбожный Калин царь,
Со Божьих церквей чудны кресты,
Во церквах да стойла лошадиные!
Вот тебе распаханные улицы,
Вычищенные дворы да богатырские,
Поумытые палаты белокаменны!
Вот тебе хмельные, сладкие напиточки
Со твоею силушкой великою!
А теперь поедем-ка во стольный Киев град
К ласковому князю ко Владимиру.

И повез Илья собаку царя Калина
В Киев град ко князю ко Владимиру
И привел его в палату белокаменну
Перед ласкового князя солнышка.

А Владимир князь встречал богатырей,
Принимал со честью-почестью,
Бил челом с усердием всем богатырям,
Илье Муромцу из всех в особину:
– Благодарствуйте, могучие богатыри,
Благодарствуешь ты, старый Илья Муромец,
Что избавили нас от беды великой,
От напасти от напрасной!
Будьте вы вперед за Киев обстоятели,
Ото всех сторон оберегатели,
Как за то я вас пожалую,
Как пожалую вас златом-серебром,
Как пожалую вас платьем цветным;
Или надо города вам с пригородками,
Или надо сёла вам с присёлками,
Или надо вам деревни со крестьянами?

Отвечает старый Илья Муромец:
– Ничего мне, старому, не надобно.

Как тут всех других богатырей
Солнышко Владимир жалует:
Как дает им города да с пригородками,
Как дает им сёла да с присёлками,
Как дает им золоту казну безсчетную,
Как дает им платья цветные,
Обещает при себе их во чести держать.
И велит он все царёвы кабаки раскрыть,
Чтобы весь народ пил зелено вино;
Кто не хочет зелена вина,
Тот бы пил все пива пьяного;
Кто не хочет пива пьяного,
Тот бы пил медов стоялых –
Чтобы все да веселилися.

И заводит он велик почестен пир
На своих князей, на бояров
Да на всех могучих богатырей;
И берет он за белы руки
Ту собаку царя Калина,
Садит также за столы дубовые,
Кормит яствушкой сахарною,
Поит питьицем медвяным;
А собака бьет челом ему:
– Ай же ты, Владимир князь да стольно-киевский!
Не сруби-ка ты мне буйной головы!
Напишу с тобой я записи великие,
Буду я платить от века до веку
Дани-выходы тебе, князю Владимиру.

Скоро тут домой он убирается,
Убирается, собака, не с прибытками,
Не с прибытками, а со убытками,
Со убытками, со страмотою вечною.
Тут ему, собаке, и славу поют..

Что ни лучшие богатыри – во Киеве,
Золота казна – во Чернигове.
Колокольный звон – во Нове-городе,
Темны лесушки – Смоленские,
Горы-долы – Сорочинские,
А чисты поля – ко Ерусолиму.
Здунинай-най-най!
Боле петь вперед не знай.

Добавить комментарий

Ваш адрес электронной почты не будет опубликован.

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.